На дѣлѣ это сѵмптомъ гораздо болѣе страшнаго, даже фатальнаго событія. Романтическое сознаніе не поняло, что, начавъ размывать грань между возвышеннымъ и низменнымъ, открыло ящикъ Пандоры: мы свидѣтельствуемъ итогъ этого, когда уже не просто стерта грань, но сами эти понятія перемѣшались, исчезнувъ другъ въ другѣ.
 
Ѳерситъ уродливъ и подлъ. Ахиллъ благороденъ и прекрасенъ. Благородство не сочетается съ безобразностью, а красота — съ низменностью. У этого есть своя цѣна: эпическая дистанція, — псѵхологическій планъ въ возвышенномъ долженъ быть сколь можно болѣе редуцированъ, потому что иначе вмѣсто царей и героевъ передъ нашимъ взоромъ окажутся слишкомъ живые люди. Какъ ни странно, въ этомъ отношеніи даже Шекспиръ, со всѣми своими страстями, классиченъ: онъ не размываетъ грани, но отчасти даже подчеркиваетъ ее: у высокихъ героевъ и терзанія высокія.
 
Въ реально обращенномъ мірѣ фигуры благороднаго героя, рыцаря безъ страха и упрека или знающаго собственную высоту царя болѣе не вызываютъ довѣрія. Одѵссей долженъ страдать ПТСР, а Орестъ мучиться отъ фрейдистскаго комплекса — иначе они кажутся постромантическому человѣку… можетъ быть, не обязательно смѣшными — но не живыми. Въ классическомъ мірѣ не могъ бы появиться мунковъ «Крикъ», а въ постромантическомъ невозможна не то что недвижная карѵатида, въ чьемъ колѣнѣ спитъ танецъ, — но даже Лаокоонъ.
 
Вотъ и выходитъ, что на мѣсто царскихъ, героическихъ, божественныхъ страстей — даже пороки ихъ были блистательны — явились склоки на коммунальной кухнѣ. Теперь мы и совѣта просимъ не у оракула, а у псѵхотерапевта.
 
Впору перефразировать Аристотеля: Эсхѵлъ показываетъ боговъ, Софоклъ — людей, какими они должны быть, а Еврипидъ — людей, какими они были.