Н. К.

Николай Канунников @nikogde привез травелог из Беларуси, написанный в диалоге с книгой Джона Берджера «Здесь — место нашей встречи», выпущенной издательством Ad Marginem. Как и у Берджера, путешествие Канунникова по Бресту и Гродно частно и интимно, фрагментированно и прерывисто, а главное, как и любое путешествие, заставляет задуматься, что это такое и где — наш дом.

https://spectate.ru/home-berger/

«Города сами по себе не живут — это просто улицы, дороги и дома, значение которым придают люди, и если они делают это непрерывно много лет, город обретает историю. Но иногда, замечает Берджер, она прерывается и оказывается на отдалении двух-трех поколений от нас, современников. Города Европы хорошо показывают, насколько непоследовательна история, а значит, как сбивчива жизнь горожан».

Стамбул/Адалар travel

А можно идти под сводами Галатского моста, уворачиваться от настойчивых ресторанных зазывал, разглядывать катера с туристами и контейнеровозы теневого флота, прежде чем поднять голову и увидеть, как перед тобой парит рыбешка. Она попалась на крючок рыбака, и он тянет леску вверх. Мужички стоят на мосту и закидывают удочки в пролив. Снизу броски и подъемы удочек напоминают прикосновение пальцев пианиста к клавишам. Так начинается мелодия Стамбула.

В ней есть ноты признания в любви городу детства, которое с обидой на инфляционное настоящее напевает гид за обедом. Есть партии кораблей, лайнеров и танкеров – они минуют Босфор в окружении чаек, принимая гостеприимные возгласы отдыхающих. Есть обязательный гвалт торговли – крики, пробы, приглашения, музыка, звон металлической посуды, шкварчание теста и мяса, бурление кофе.

С мелодией сравнить город не сложно. Не заметишь, как за столиком на веранде настукиваешь пальцами печальную мелодию. Стамбул – город неизбывной меланхолии. Она малозаметна за страстными гудками автомобилей. Но стоит прислушаться к игре на дудке в метро, минаретной молитве на рассвете, как восточный город (диковатый брат-близнец Петербурга) приподнесет свое самое печальное угощение – рахат-лукум в сахарной пудре.

Впрочем, задумчивая отстраненность (особо проявленная в полуденном чаепитии турок на верандах) не так приметна. Город пленительной мечты – таков Стамбул, когда гуляешь по платановым и кипарисовым аллеям Адалара, а обратным паромом замечаешь уединенную пару возлюбленных под лучами золотого часа; когда Галатский мост перекрывают, чтобы по нему проехали мотоциклы и машины, украшенные цветами, приклеенными скотчем на двери, и из окна одной машут букетами невеста и жених – мчат навстречу закату.

Прочитано в феврале и марте

«Школа для дураков», Саша Соколов
И лето, и велосипеды, и дачи, и всплески воды, и встречи, и учителя. Сложно что-то большее сказать об этом чудесном романе, который (как ромашка или лесной орех) помещается в кармане.

«Одна история», Джулиан Барнс
Барнс – изящный стилист, который переворачивает с ног на голову голливудско-сказочное «и жили они долго и счастливо». Конечно, пишет он, у каждого есть та самая первая история, рано или поздно обрывающаяся, скажем, выпуском из школы. Но если она затянется на всю жизнь?

«Узкий коридор», Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон
У Пушкина в «Онегине» есть вопрос: «Как государство богатеет?» Нобелевские лауреаты Аджемоглу и Робинсон взялись отвечать на него так рьяно, что придумали свою теорию узкого коридора. Если в стране соразмерно сильны и государство, и общество, то есть условия попасть в этот коридор, в котором возможен экономический рост. На практике все намного сложнее, и авторы обращаются к истории за примерами.

«Тайный Левиафан», Марк Харрисон
Всемогущая и всевидящая бюрократическая машина СССР опиралась на режим секретности: почти любые сведения оборачивали в пленку тайны ради безопасности. У такого подхода была своя цена - затрудненный экономический рост. По архивным и статистическим материалам Харрисон написал стройную работу о том, как чрезмерная секретность препятствует росту благосостояния.

«Здесь – место нашей встречи», Джон Берджер
Города не что иное как места встреч. С родственниками и друзьями, живыми и ушедшими. Без них города – это просто нагромождение бетона, стекла, камня с зеленью. Берджер вспоминает родителей и учителей жизни, которые в прошлом отметили города Европы своим теплым светом. Свет ушел спустя годы, а тепло осталось.

Задумавшись над тем, почему несвободные политические режимы не демонстрируют устойчивой динамики экономического роста, Марк Харрисон обратил внимание на присущую таким государствам страсть к безопасности, а следовательно — к всеобъемлющей секретности. О том, какую нагрузку секретность создает для национальной экономики, он проследил на примере СССР. О его книге «Тайный Левиафан» читайте в материале Николая Канунникова.

«Чрезмерная секретность — налог, в перспективе не приносящий никакой пользы».

https://gorky.media/reviews/sekretnost-eto-dorogo

Туляки, тульцы и тульчане!

15 марта буду читать лекцию о формировании тульских пригородов.

Субурбия, посад, пригород – терминов много для описания этой пограничной местности.

В конце 19 – начале 20 века в городах Российской империи случилось две перемены: появились деньги и промышленные производства, которые эти деньги притягивали. Тула стала одним из ключевых индустриальных центров страны. Городская застройка и планировка отреагировали на изменение статуса по-своему – Тула начала выплескиваться за свои административные границы, расширяясь на юг. На лекции поговорим, как именно в Туле формировались пригороды – кто и зачем строил в этих новых пространствах частные и общественные здания, как субурбия повлияла на образ жизни горожан и почему некоторые дома стоят там, где, кажется, не могли появиться вовсе?

Где? Тула, ТИАМ
Когда? 15 марта, 16:00

Экономическая теория учит оценивать любое действие через личную выгоду, и эта логика работает без сбоев не одну сотню лет. Но, кажется, мы заходим в тупик.

Я — часть гигантского механизма, где каждая социальная связь и поступок сводятся к обмену денег или поиску прибыли. Я покупаю, следовательно, существую. Мир за пределами той экономической громадины — зона бесполезности и ненужности. Поступок в моральном смысле становится экономическим действием.

Экономический историк Николай Канунников задумался о «бесполезных людях» и пришёл к выводу: чем рациональнее наш мир и чем стерильнее наши транзакции, тем эти люди нужнее и, в конечном счёте, полезнее.

Иллюстрация: Malte Mueller / fStop / предоставлено Getty Images

@snobru

Брест travel

Это в Сибири, Центральной Азии город – форпост колониальной администрации по покорению туземцев, и посреди европейского материка поселение с такой выхолощенной сеткой улиц не может появиться. Брест и был таким городом, городом коллегий, монастырей, ремесленников и купцов, стиснутый несколькими метрополиями в местности реликтовых лесов. Новый Брест будто единственный город в Восточной Европе, выстроенный как колония, и его назначение – быть крепостью на вымышленном фронтире – согласуется с его архитектурой.

Город бульваров, отдельно стоящих домов, куда торговцы завозят сигары, книги, склянки лекарств для содержания гарнизона. В городах такого просвещенческого типа нужно постараться заблудиться; как бы нежны не были тени под тополями и платанами, они не рассредоточат внимание пешехода – он выйдет по параллельным и перпендикулярным улицам к точке назначения. Не сложно представить, как по таким улицам в другом полушарии прогуливаются идальго или жены железнодорожных магнатов.

Заболоченность окружающих лесов выливается в открытые водоемы, на которых стоит Брест: такой воздух – с душком водорослей, сырого песка, речной соли – бывает на курорте, и чтобы перебраться из одного конца города в другой, нужно проехать не через один мост над каналом, затоном или озером. Им вторит крепость, в которой рукотворно продолжили череду водных путей, образов звезду укреплений. Брест разделен болотами и протоками на две составляющие: собственно колониальный город и крепость-музей, которая упирается в белорусско-польскую границу. Как никогда ощущаешь пограничье – времен и стран.