Кассиль треть века спустя никуда не уезжает: если приехал покорять Москву, обратного пути нет, да и с таким наставником это совершенно невозможно. Маяковский поддерживает молодого писателя, радуется его успехам, от души чихвостит ученика за халтуру и много раз принимает его у себя в гостях в Гендриковом переулке. Там-то и случается внезапное:

– Слушайте, я вам намазал роскошнейшие бутербродищи, а вы ни черта не жрёте.
– А вы сами?
– У меня рот занят. Я занимаю вас интересным разговором. А у вас рот уже полчаса раскрыт совершенно непроизводительно. Я вас прошу, пихайте туда масло, ешьте масло, все время ешьте масло, вам необходимо есть масло. Смотрите, какой вы худой стали. Если вы так будете дальше истончаться, скоро надо будет заходить на вас сбоку, чтобы посмотреть. Прямо, спереди, уже ничего не увидишь. Может, денег надо?.. Деньги есть?

Маяковский – громадина, от такого не убежишь и не спрячешься, особенно в его квартире. Вообще-то и не хочется, но это масло...

Симонову на Халхин-Голе в 1939 году масло бы совсем не помешало. Он, аспирант столичного ИФЛИ, впервые оказывается на войне и слабо представляет себе, что делать. На нём не шинель, а габардиновый плащ, совершенно не подходящий для суровых условий монгольских степей, да и тот больше вызывает подозрения, чем согревает на ночном привале. Владимир Ставский, которому поручено вывезти новичка "на смотрины", замечает это (как не заметить?), отдаёт молодому поэту свою плащ-палатку, как-то особенно заботливо укрывает его и, наверное, улыбается чему-то своему, глядя в бескрайнее звёздное небо. Пропасть или подхватить простуду Симонову он просто не позволит.

Эти маленькие эпизоды, как и их герои, очень разные, но по сути об одном: настоящий наставник, настоящий учитель всегда больше, чем наставник и учитель.