Проблема превращения Тиля из человека в нечто метафизическое взволновала меня ещё до прогулки по выставке (где-то на этапе чтения описания, убойное "Здесь Тиль Уленшпигель больше не персонаж книги: он — метод, способ художественного действия" не даст соврать).
Повествовательная линия вырисовывалась и вправду красивая, для статьи самое оно: простой человек – герой (и дух) Фландрии – вечный бессмертный герой мира – метод. Спасение это, неизбежность или трагедия?

Впрочем, где-то на середине выставки я поняла, что эта проблема по большому счёту волнует только меня.
Создатели с самого начала не видели в Тиле человека.

Как ещё объяснить тот факт, что два зала из четырёх имеют к Уленшпигелю самое опосредованное отношение? Они сосредоточены на плутовских и шутовских архетипах, встречающихся практически в каждой культуре и эпохе. Разумеется, можно ткнуть пальцем в гравюру с изображением древнеримских сатурналий или басни Лафонтена и с гордостью заявить "Это Тиль!", но с таким же успехом можно сказать "Это Пульчинелла!" или "Это Петрушка!". Сами кураторы подкидывают идеи, называя схожих героев из фольклора других народов, и с каждым новым сравнением всё ярче проступает вопрос: а что же такого особенного в Тиле, чего нет у других его товарищей? Почему он оставил такой след в советской культуре?

Ответ прост – "Пепел Клааса стучит в моё сердце".

Шарль де Костер действительно, как говорят на выставке, сделал из Тиля Уленшпигеля героя XIX века – романтического героя, но он же придумал то, что делает Тиля особенным. Важны не метафизика духа, любви и живота Фландрии, не волшебные зелья и мази, даже не плутовские проделки, а обыкновенная человеческая боль, которую носит в себе герой. Именно она тронула сердца и осталась в памяти советских людей, потому что была похожа на их собственную.

До того, как я прочитала роман де Костера, я думала, что Клаас – это деревня или село, которое сожгли враги.

Григорий Горин и Марк Захаров, которых на выставке определили в раздел "Тилевидение" (тот самый, со "способом художественного действия"), как мне кажется, поняли эту боль национального героя Фландрии. Почитайте "Страсти по Тилю" и увидите, что Уленшпигель там, пожалуй, больше человек, чем где-либо ещё. Он сомневается, злится, тоскует, не может сдержать свои чувства – и непостижимым образом оказывается благороднее "духа Фландрии" де Костера. Он сам уже почти не герой эпоса, и, чувствуя, что подошёл к границе сказки и были опасно близко, Григорий Горин отыгрывает назад. Тиль как бы умирает, но остаётся жив и говорит: "Знаешь, Ламме, когда мир и покой, когда все хорошо, я, может, и не очень нужен. А вот случись в доме беда, когда опасность… тут я объявлюсь! Тут я уж точно объявлюсь!…"
Уленшпигель Алова и Наумова идёт дальше вместе со своей Нелле: она предсказала ему, что их судьба и крест – жить вечно и вечно бороться. Он уже совсем не человек, прекрасно это знает и не идти не может.

"Тилевидение" Андрея Вознесенского, Сергея Курёхина, Тимура Новикова возвращается к истокам Тиля – тем самым анекдотцам-шванкам, где впервые появился этот герой. Вроде бы хорошо и правильно, но в конечном счёте от Уленшпигеля остаётся одна маска, одна функция. С экрана вместо Николая Караченцова грустно смотрит Олег Янковский в роли барона Мюнхгаузена.

Тиль, Тиль, Тиль... А где он в итоге? Везде и нигде. Все и никто. А может, и не было его никогда. Но хочется верить, что был, что дело не просто в шутовском карнавале и что пепел Клааса до сих пор стучит в чьё-то сердце.