Как часто мы задаем вопрос, где был Господь, когда мы Его так звали? Как часто слышится возглас ропота — почему Он молчит? И почему неумолим?
Ответить на этот вопрос пытались многие святые (преп. Антоний Великий, преп. Силуан Афонский, например) и несвятые. Вопрос, который предполагает отсутствие универсального ответа, потому что Господь субъективен и имеет уникальные «ключи» для уникальности человеческой.
«Почему Он молчит сейчас?»
«Почему бездействует?»
«Почему неумолим беженцами, сиротами, вдовами, вдовцами, родителями, потерявшими детей (многие из которых уже просят не для себя – но для других, чтобы другие не проходили через то же горнило страданий), заключенными, эмигрантами?»
— браться ответить на эти и сходные им вопросы – дело неблагодарное, неблагородное и весьма опасное собственными рационализациями и проекциями.
Для меня трудно отвечать даже на вопрос, касающийся текста, описывающего сегодняшнее событие – «почему Он не пошел сразу? В отношении человека, который бы нам сказал: «Я приду попозже, когда болезнь минует точку невозврата, чтобы я смог показать свое врачебное мастерство!» — мы бы возмутились.
Зачем нужно было допустить смерть, чтобы явить Свою Славу? О какой вообще славе может идти речь, когда умирает друг, которому можно помочь? Что это за слава и в чем она? Она в самом действии воскрешения? Она в настоящем (когда мертвый выйдет из гроба) или в будущем (когда «мертвец» будет некоторое время в качестве свидетеля будет ходить и проповедовать смерть и воскресение) явится». Не знаю…
Так редко от верующего слышится этот ответ: ведь у верующего ответы на все случаи должны быть расфасованы по карманам житейской «жилетки Вассермана». В человеческом «не знаю», «не понимаю» и «не вмещаю» образуется зазор для свободного движения и действия Бога.
Мне кажется, куда важнее в опыт своего миропонимания и процесс познания Божественного Замысла о мире и в свой религиозный опыт инкорпорировать Бога, Плачущего о Человеке как Друге, Плачущего у Гроба (места, где царят смерть, страх, ужас, горе потери, вся трагедия человеческого бытия).
Возможно, этот плач о человеке-Друге и с человеком-Другом — тоже явление Божественной Славы (утверждать не берусь). А в самом событии два полюса: Божественного бессилия перед свободой человека (которой в мир вошла и входит смерть) и Всемогущества Его Любви.
Лазарева Суббота для меня всегда была больше про близость Бога человеческому страданию, Его со-чувствие и со-страдание, про Его не брезгливую («уже смердит») готовность оказаться в самом центре человеческой драмы и эмоциональной бури.
Воскрешение Лазаря — это не только возвращение к жизни умершего, но и погребенной с братом надежды Марфы и Марии, возобновление отношений, в которые клином вбита смерть. Господь подходит вплотную к пределу, границе, где начинается зона экзистенциальной турбулентности, когда все нутро сотрясается… не просто подходит, но и переступит его («всеобщее воскресенье прежде Своих страданий являя»).
Протоиерей Сергий Рыбаков, бывший настоятель университетского храма св. мц.Татианы в Самаре.
❤️ Поддержать отца Сергия и его семью (матушка и 6 детей) пожертвованием с российских карт