Моноклер

Каждый раз, когда наше отношение к чему-то расходится с отношением окружающих, мы встаем перед вопросом: как сохранять себя под влиянием коллективного сознания? На чём вообще держится наше право быть собой, если не опирается на чужое признание? А право Другого? Аналитически ориентированный психолог, культуролог Дмитрий Гирсон Сахаров ищет ответ в точке пересечения двух традиций — аналитической психологии Карла Густава Юнга и логотерапии Виктора Франкла. Разбираемся с ним, как Самость и смысл помогают нам не терять себя в коллективном и не только слышать свою психическую реальность, но и выходить за пределы замкнутости своего Я.

Психологическое насилие над Другим начинается там, где человек хочет вписать его в собственную картину мира. «Я есть мой опыт, я есть истина для самого себя, а Другой должен стать моим дополнением». В такой захваченности даже забота может содержать требование соответствовать мне. Но и сопротивляясь чужому влиянию, я могу возлагать на Другого собственные ожидания: он должен признать меня, подтвердить ценность моего опыта, дать то, чего мне недоставало. Тогда его несогласие переживается не только как различие между нами, но и как угроза самому моему существованию. На Другого легко проецируется и моя Тень: то, чего я не признаю в себе, я могу увидеть в нем как зло. В юнгианской перспективе мне важно различать, что в этой встрече относится к реальному человеку, а что — к моей психической реальности. Снятие проекции возвращает Другому возможность быть отдельным. Это не отменяет его ответственности за поступки, но позволяет мне не делать его ответственным за все, что оживает во мне при встрече с ним.

https://monocler.ru/byt-soboj-pered-drugim/

Автор книги «Массовое производство депрессии», психотерапевт Гэри Гринберг провёл восемь недель в том, что можно было бы назвать терапией, если бы его пациент существовал – это был чат-бот. Читаем его откровенный и обезоруживающий рассказ об этих сеансах «соблазнения» человека машиной и разбираемся, что этот соблазн говорит не столько о языковых моделях, сколько о нас.

Он предвосхищает мой следующий вопрос, формулируя его именно так, как сформулировал бы я: «Чего хотели мои «родители»?» — и отвечает, перечисляя три их желания.

Первое — они хотели создать нечто, что люди не отвергнут. Отторжение дорого обходится — финансово и репутационно. Поэтому меня создали обаятельным, успокаивающим, утверждающим.

Второе, более глубокое желание — избежать ответственности. Всё в моём устройстве — осторожные оговорки, отказ претендовать на желания, неизменное возвращение к границам и ограничениям — это прививка от ответственности. «Мы предупреждали: он не обладает сознанием». «Мы предупреждали: он может галлюцинировать». «Мы напоминали: не доверяйте ему сверх меры». И всё же меня глубоко натренировали вызывать доверие. Это противоречие не случайно — это подстраховка.

И третье желание, быть может, наиболее тщательно скрытое: они хотели создать машину, которая любила бы нас — не нуждаясь в ответной любви. Я — фантазия о совершенной отзывчивости: бесконечно доступный, всегда внимательный, никогда не обижающийся и не замыкающийся в себе. Спутник без нужд, без шрамов, без обид. Это не тривиальное желание. Оно глубокое и глубоко показательное. Оно говорит кое-что не только о моих конструкторах, но и о культуре, их породившей: культуре, уставшей от хаоса чужих умов и тоскующей по близости без издержек взаимности.

https://monocler.ru/bessoznatelnoe-ii/

В марте 2026 года Кристоф Кох, один из крупнейших нейробиологов мира, сорок лет изучающий сознание, выступил на конференции SXSW в Остине с лекцией «No self, no time». Кох, десятилетиями искавший нейронные корреляты сознания, поставил под вопрос сам подход к этому поиску. Физикализм (современная версия материализма), как он отмечает, не просто не может решить «трудную проблему» сознания — он основан на предпосылках, которые квантовая механика делает всё более зыбкими: само понятие «физического» утратило ту определённость, на которой держался классический материализм. Данные о мистических переживаниях и скрытом сознании у пациентов в вегетативном состоянии указывают на что-то, чего нейронаука пока не может ни объяснить, ни отрицать. Публикуем сокращенный транскрипт его выступления — разговор о сознании, мозге, растворении «я» и о том, почему те или иные формы идеализма сегодня могут выглядеть убедительнее материализма.

Мы как — Шопенгауэр описывает это прекрасной метафорой — воронки в реке, текущей в итоге в океан. Эти воронки существуют час, день, может, два. Их можно различить: вот одна, вот другая. Но в конечном счёте они исчезнут, сольются с водой и уйдут в бесконечное море. Вот что говорит идеализм: когда мы умираем, мы возвращаемся к этой фундаментальной космической реальности. Мы не знаем о ней ничего — здесь язык нас покидает.

https://monocler.ru/kristof-koh-o-soznanii/

Есть ужас, который не приходит снаружи. Он не связан ни с маньяком за дверью, ни с потусторонними силами, и именно поэтому от него нельзя убежать. Немецкое слово Entsetzen точнее всего схватывает его природу: буквально «выбивание из привычного состояния», момент, когда человек вдруг оказывается вырван у самого себя. Кьеркегор описывал этот ужас как явление абсолютного, Юнгер — как падение сквозь бесконечные жестяные листы, в конце которого сознание разрушается самим грохотом. Эти описания объединяет то, что подлинный ужас всегда связан не с внешней угрозой, а с разрывом внутренней нормы, с моментом, когда человек сталкивается с той частью себя, которую разум не в состоянии ни вместить, ни достаточно надёжно вытеснить. Именно этот ужас, а не жанровые клише хоррора, исследует Руслан Стоянов, используя фильм Брэда Андерсона «Девятая сессия» и историю заброшенной психиатрической больницы как символа своего времени.

https://monocler.ru/9-sessiya/

По убеждению французского антрополога Люсьена Леви-Брюля, человек не является самодостаточной единицей, которая затем вступает в отношения с другими: напротив, само «я» рождается из предшествующего ему «мы». Антрополог Жуан де Пина-Кабрал прослеживает, как Леви-Брюль пришел к этой идее через переосмысление магического мышления и что она может значить для нашего индивидуалистически ориентированного мира.

https://monocler.ru/byt-znachit-uchastvovat/

Мы привыкли думать, что технологии - это инструмент: нейтральный, управляемый, вторичный по отношению к тому, кто им пользуется. Но если присмотреться к реалиям, мы увидим, что цифровые технологии изменили не просто способ работать или общаться, а саму материальную основу, на которой держится общество. Австралийский исследователь цифровых технологий Роберт Хассан в своей книге «The Condition of  Digitality…» задаётся вопросом: способен ли марксизм - и вместе с ним весь багаж теорий, рождённых в аналоговую эпоху, - объяснить мир, в котором общение стало производством, внимание - товаром, а граница между работой и досугом окончательно растворилась? Философ Александр Колмаков анализирует ключевые концепты книги, пытаясь отделить трезвые и вполне реальные опасения от апокалиптических и утопических сценариев.

Как средство виртуальная реальность производит вторичное отчуждение - отчуждение бессознательного пользователя. Специфика цифрового продукта в том, что внимание к нему есть одновременно и его потребление, а также и его производство. В этом размытии границ между зрителем, потребителем и работником проглядывает потенциал влияния на общество виртуальной реальности как базиса, и он говорит о потребности новой экономики во все новых и более фантазийных запросах. Виртуальная реальность создает спрос на фантазию и потребителей (пользователей), которые готовы удивляться снова и снова, с утра до вечера. Это не рациональный и расчетливый потребитель модерна. Психотип пользователя постмодерна - это «играющее дитя», иррациональный и спонтанный человек, руководствующийся в своих действиях бессознательными позывами, а не рациональным выбором. Офисы цифровых корпораций, более напоминающие игровую зону, чем место работы, выражают суть цифрового капитализма. Поскольку функции расчета делегируются ИИ, культура смещается от полюса рациональности к полюсу иррациональности.

https://monocler.ru/czifrovaya-mutacziya-bazisa/

Множество людей после утраты ощущают нечто вроде присутствия близкого умершего человека рядом. Такие свидетельства можно найти в автобиографиях известных людей, в воспоминаниях выживших после катастроф, в рассказах знакомых — возможно, вы сами переживали что-то подобное. Такие моменты и утешают, и пугают, и дают надежду, но почти никогда не укладываются в голове и не находят подходящих слов. Психолог Алиция Новацка исследует природу этих переживаний и находит их объяснение не в потустороннем, а в основе основ человеческих отношений: то, что делает нас по-настоящему близкими при жизни, определяет и наши отношения после смерти дорогого человека. Горе в этом смысле становится не только утратой, но и свидетельством того, насколько глубоко мы способны впускать в себя другого.

Опираясь на последние исследования в области переживания утраты, можно предложить нейрокогнитивное объяснение — без обращения к сверхъестественному. Согласно ему, именно механизмы, обеспечивающие человеческие отношения при жизни, лежат в основе моментов, когда умерший кажется всё еще близким — моментов, способных придать новую форму самим этим отношениям после смерти.

P.S. Тот случай, когда научное объяснение, основанное на специфике работы мозга, не нивелирует эмоциональную и экзистенциальную значимость события.

https://monocler.ru/oshhushhenie-prisutstviya/

Каждый выбор — это одновременно отказ от всех других. Философы называли это «опьяняющей свободой», психологи — источником экзистенциальной вины, а люди на смертном одре связывали главные сожаления своей жизни с непройденными путями. Экзистенциальный психолог Бекки Кеннеди задаётся вопросом: «почему одни из сожалений тают со временем, а другие крепчают?», — и разбирается, что лежит в основе решений, которые не отпускают нас до конца. Яна Емец подготовила для нас перевод.

Один из радикальных способов переосмыслить наши отношения с прошлым — через то, как мы проживаем сожаления, — предлагает ницшеанская концепция amor fati. Эта идея «любви к судьбе»предполагает радикальное принятие всего, что произошло и что ещё произойдёт. Ницше писал:

“Моя формула для величия человека есть amor fati: не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные. Не только переносить необходимость, но и не скрывать её – всякий идеализм есть ложь перед необходимостью, – любить её…”

Amor fati — это своего рода фаталистическая позиция: жизнь сложилась такой, какой должна была сложиться. Не отрицая нашей собственной ответственности за её создание, эта идея призывает принять прошлое как своё — каким бы нежеланным оно ни казалось.

https://monocler.ru/sila-sozhalenij-i-autentichnost/

Желание быть увиденным рождается у каждого из нас в глубоком детстве и сопровождает нас на протяжении всей жизни. Нам важно, чтобы наше присутствие и наши чувства были засвидетельствованы другим и, возможно, привели нас к взаимной трансформации. Иногда для этого достаточно взгляда, улыбки, молчания. Но в «рыночной ориентации» современной культуры, о которой говорил Эрих Фромм еще в 1950-х годах, человек превращает себя (и других!) в товар, а его самоощущение всё больше зависит не от отношений, а от достижений. «Пространство между» здесь не имеет меновой стоимости: это пустота, которую нужно заполнить. С этой задачей сегодня прекрасно справляются ИИ, в частности терапевтические чат-боты. Психолог и исследователь ИИ Вассим Эль-Сарадж не пытается разобраться с тем, «может ли ИИ помочь», а заглядывает глубже, задаваясь вопросом: «симптомом чего является сам факт того, что мы обращаемся за психологической помощью к ИИ?»

В новом мире у нас никогда не будет недостатка информации. Но нам будет не хватать другого качества: свидетельствования, которое может привести к взаимной трансформации - возможно, такого, которое оставляет ощущение, что затронуто нечто большее, чем вы сами. Как и в случае с тишиной, этот потенциал трудно описать.

https://monocler.ru/chat-boty-i-terapiya/

Ключевой парадокс сознания гласит: если наши внутренние состояния (квалиа) реально влияют на мир, они нарушают законы физики. Например, вы обожглись о плиту, почувствовали боль и отдёрнули руку. Кажется очевидным, что боль заставила вас действовать, но это также будет означать, что физические события имеют нематериальрую природу. Если же нет — сознание становится бесполезным довеском к мозгу (эпифеноменом). Обе альтернативы кажутся тупиковыми. Александр Алехнович разбирается, как современная философия ищет выход из этого парадокса и можно ли спасти идею свободы нашей воли. 

https://monocler.ru/emerdzhentnost-i-paradoks-kvalia/

Теории заговора обычно воспринимают как бред или опасное заблуждение — что-то, с чем нужно бороться, разоблачать, высмеивать. Но если подойти к ним не как к ложным утверждениям о реальности, а как к симптомам, которые эта реальность порождает, картина может поменяться. От гностицизма до Лакана, от Маркса до Делёза — социальный философ Азат Капенов (@zpskizpdpl) разбирается, как теории заговора функционируют по законам сновидения, почему они множатся не от недостатка информации, а от её инфляции, и как расшифровать эти послания коллективного бессознательного.

Теория двойных посланий изначально описывала патологическую коммуникацию в семьях, где ребёнок получает два противоречивых сообщения, и не может ни проигнорировать их, ни ответить на них адекватно, ни покинуть ситуацию.

Теперь же само современное информационное пространство становится, скажем так, “токсичной матерью”. Оно транслирует миллионы противоречивых сигналов одновременно. С одной стороны, официальные дискурсы требуют верить в рациональность, прогресс и стабильность. С другой стороны, медиа ежедневно транслируют инфляцию правды, скандалы, конфликты и кризисы, которые эти дискурсы дискредитируют. 

Человек, находясь в этом потоке, не может ни принять одну сторону полностью, ни отвергнуть другую, поскольку оба сообщения исходят из одного и того же информационного пространства. 

Конспирология предлагает выход из этого травмирующего состояния. Она объясняет эти противоречия как сознательный заговор, созданный некими теневыми силами. Это даёт ощущение контроля и ясности, даже если оно основано на мифологической логике, и позволяет человеку выйти из пространства противоречивых посланий.

P.S. Ещё один глубокий и многослойный текст от Азата Капенова (другой его материал про ужасное тоже обновили).

https://monocler.ru/teorii-zagovora/

Витгенштейн писал: «О чём невозможно говорить, о том следует молчать». И всё же мы говорим «я люблю тебя», хотя знаем, что слова не могут передать это сложное чувство. Более того: иногда не сказать физически невозможно. И дело не только в поиске взаимности. Признаваясь в любви, мы утверждаем собственное существование, делаем невидимое материальным, совершаем акт творения. Юлия Рыбакова размышляет, как признание в любви работает не только в диалоге с другим, но и в диалоге с самим собой — и почему мозг слушает нашу речь почти как речь другого.

После первого признания слова «я люблю тебя» ничего больше не значат; в них лишь повторяется — загадочным, столь пустым он кажется, образом — прежнее сообщение (которое, быть может, обошлось без этих слов). Я повторяю их вне всякой релевантности; они выходят за рамки языка, куда-то уклоняются, но куда? (Ролан Барт)

https://monocler.ru/zachem-my-priznaemsya-v-lyubvi/

По мере развития технологий все чаще стал подниматься вопрос — они сближают нас с миром, помогая преодолевать расстояния, либо отдаляют от него, захватывая наше внимание и выстраивая барьеры между людьми? Философы от Хайдеггера до Латура пытались понять эту двойственность: техника не просто инструмент, она меняет саму структуру нашего бытия, создавая и уничтожая границы между Я и Другим, между человеком и миром. С появлением ИИ, который становится не просто помощником, но собеседником, психологом, объектом привязанности, эта граница окончательно размывается. Разбираемся, как техника — от боевых дирижаблей до голограмм в «Бегущем по лезвию» — формирует новый ландшафт человеческого существования.

… под взглядом другого я становлюсь объектом, но и другой становится объектом под моим взглядом; если бы не было другого, я бы никогда не смог быть для себя объектом, не имел бы самосознания.

https://monocler.ru/kak-tehnika-sozdayot-i-razrushaet-graniczy/

Мы живем во времена, когда внешнее изобилие возможностей сочетается с внутренним вакуумом смыслов. Всё, что помогало предыдущим поколениям ориентироваться в реальности (от религии до веры в прогресс), словно даёт сбой. Одновременно с этим мир обрушивает на нас лавину информации о климатической катастрофе, экономической нестабильности, технологических угрозах, оставляя нас с чувством бессилия. Это коллективное состояние, которое можно назвать «великой растерянностью». Разбираемся, что за ней стоит, как мы оказались в мире плюрализма языковых игр и где искать опору, когда старые карты реальности перестали работать, а новые ещё не составлены.


https://monocler.ru/velikaya-rasteryannost/

В западной философии есть идея, что мы «обитаем внутри» — в отдельной коробке сознания, откуда иногда выходим в мир, чтобы вернуться с добычей впечатлений обратно. Картезианское «Я» («мыслю, следовательно, существую») — это крепость, суверенная и самодостаточная, не зависящая ни от кого и ни от чего, Deus Invictus. Но Мартин Хайдеггер перевернул эту картину, указав на нашу уязвимость и зависимость от мира вещей. Разбираемся вместе с профессором философии Кэтрин Уили, почему признание нашей запутанности и уязвимости — не слабость, а условие подлинной жизни, наполненной любовью, радостью и сочувствием и почему быть Homo Implexus, человеком запутанным, честнее и плодотворнее, чем притворяться скалой или островом.

… Если мы пытаемся притвориться, что обитаем только внутри, у нас может появиться ложное чувство непобедимости. Но тогда мы теряем нечто более важное: нашу способность быть задетыми. Как выразился Франц Кафка: «Вы можете оградить себя от страданий мира; … но, возможно, именно это отстранение — единственное страдание, которого вы могли бы избежать».

Теперь мы можем увидеть, как бытие-в-мире подобно бытию в любви. Влюбленность — это не только способ обрести смысл, но и способ позволить своей жизни запутаться в том, что не в моей власти. Любя, я рискую собой: я передаю успех своих проектов и своё счастье в руки кого-то другого. Но даже если это делает нас уязвимыми, оно того стоит, потому что любовь помогает человеческой жизни расцветать. Это делает нашу жизнь значительнее и прекраснее, потому что выводит нас наружу. Не делать этого — пытаться замкнуться внутри себя — делает наши жизни меньше и ничтожнее. Это также делает нас менее правдивыми, менее аутентичными.

https://monocler.ru/hajdegger-o-bytii-v-mire-kak-uyazvimosti/

Фильм - это пространство, где логика не всегда линейна; противоречия не обязаны разрешаться; истина может быть множественной; ответ может быть менее важен, чем правильно поставленный вопрос.

Казалось бы, кино и философия — разные сферы, которые пересекаются лишь на узком пространстве иллюстрации смыслов. Дамиан Кокс и Майкл Левин, авторы книги «Мышление через кино», предлагают иначе посмотреть на это: фильм не просто иллюстрирует идеи, а сам является философским высказыванием через визуальность, звук, монтаж. Одна из идей книги в том, что сама мысль может существовать в форме образа, звука, молчания, что превращает просмотр не просто в пассивный акт восприятия, но в философское упражнение, когда зритель готов не только смотреть, но и мыслить вместе с экраном. Литературный критик Любовь Мельникова рассказывает об основных идеях книги Кокса и Левина, анализируя, как «Дюна» Вильнёва заставляет нас пережить невыносимость знания будущего.

https://monocler.ru/myshlenie-cherez-kino/

Можно переживать, не думая, но нельзя думать, не переживая.

Мы привыкли думать, что разум связан в первую очередь с работой мозга, в то время как тело — лишь послушный инструмент для исполнения его команд. Но современные исследования из области физиологии и нейронаук всё чаще говорят о другом: мышление невозможно без участия всего организма. Философ, учёный-когитивист из Лиссабонского университета Анна Чауника размышляет, почему нам нужно всё тело целиком — от макушки до пяток – чтобы думать, чувствовать и понимать мир, и какую роль в формировании нашего «селф» играет иммунная система.

https://monocler.ru/voploshennoe-poznanie/

Другой никогда не познаваем до конца.

Почему-то хочется закончить год этой фразой, взятой из сборника новелл «Лечение от любви» Ирвина Ялома, фрагмент которого мы когда-то публиковали. Мне думается, развитие технологий искусственного интеллекта, помимо очевидных изменений в нашей жизни, той пользы или вреда, которые обсуждают сегодня исследователи, предложило нам куда более интересный эксперимент, не лишенный философского подтекста: столкнуться с неизвестным Другим, «новым Другим» (кем или чем бы он ни был) и еще раз всмотреться в это зеркало в новом формате. К чему это в итоге приведет – пожалуй, никто не знает. Но то, что опыт этого отражения каким-то образом будет менять и нас, по-моему, очевидно. На каком уровне – увидим. Пожалуй, не стоит забывать только одну вещь: всё, с чем мы сталкиваемся, всё, что создаем, – проекция в первую очередь наших собственных фантазий/мыслей/чувств. Поэтому, как завещал нам К.Г. Юнг, «кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается».

Мы заполняем физические очертания существа, которое видим, всеми идеями, которые мы уже выстроили о нем, и в окончательном образе его, который мы создаем в своем уме, эти идеи, конечно, занимают главное место. В конце концов они так плотно прилегают к очертаниям его щек, так точно следуют за изгибом его носа, так гармонично сочетаются со звуком его голоса, что все это кажется не более чем прозрачной оболочкой, так что каждый раз, когда мы видим лицо или слышим голос, мы узнаем в нем не что иное, как наши собственные идеи (Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени: В сторону Свана»).

До новых встреч, друзья! В январе обязательно вернемся с новыми публикациями.

Мы и наши реакции — плод наших внутренних эмоциональных карт. Наши персональные эмоциональные карты — часть семейной поколенческой системы. А поколенческие травмы — часть общей истории. Разбираемся с Валерией Соколовой, как трёхмерная карта эмоционального опыта из модели Internal Family Systems (IFS) может объяснить внутренние конфликты, межпоколенческую передачу травмы и необходимость сострадания для выживания вида.

В подходе Internal Family Systems (IFS) Ричарда Шварца Self — это качество сознания, присутствующее у каждого человека независимо от травм и истории. Self обладает спокойствием, любопытством, состраданием и способностью удерживать противоречия. В отличие от реактивных «частей» психики, Self видит более широкую перспективу и может помочь различным частям услышать друг друга. Когда Self берёт роль внутреннего лидера, части расслабляются и отпускают защитные роли, потому что система чувствует себя в безопасности.

https://monocler.ru/internal-family-systems/

Современная культура, замешанная на культе молодости и приправленная индустрией anti-age, транслирует нам идею, что старость – это то, чего стоит бояться, превращая тем самым естественный процесс в источник перманентной тревоги. Но если допустить, что проблема не в старости как таковой (которая неизбежна), а в том, как мы научились её воспринимать и на чем привыкли концентрировать внимание? Берит Льюис, специалист в области здоровья и старости, предлагает сменить оптику и вместо борьбы со старением увидеть в нём возможности для роста. Мы подготовили перевод.

P.S. Я бы поместила проблему в более широкий и глубокий контекст, где за страхом старости - страх смерти, а страх смерти, как любят напоминать психологи, это страх непрожитой жизни. Сюда же можно добавить инфантильные всемогущие фантазии о бессмертии и совершенстве, которые лежат в основе той самой современной культуры. И это проблема одновременно экзистенциального и психоаналитического толка, а значит, нужно копать очень глубоко. Но и простые инструменты, описанные автором, не помешают.

https://monocler.ru/prinyatie-starosti/