Записки из подполья

Текучая реальность

Британский социолог Зигмунд Бауман, описывая современность, использовал термин “текучая реальность”, который отражает гибкие структуры этой современности.

Бауман в одноименной книге, сравнивая два типа общества (“твердая” и “текучая”), писал, что “если “твердая” современность постулировала вечную продолжительность как главный мотив и принцип действия, то в эпоху “текучей” современности вечная продолжительность не выполняет никакой функции. “Короткий срок” заменил “продолжительный срок” и сделал мгновенность своим высшим идеалом. Возводя время в разряд бесконечно вместительной емкости, текучая современность растворяет – порочит и обесценивает – его продолжительность”.

В данном случае цитата, помимо общих тенденций, хорошо отражает и особенность быстрой инфляции той же информации, товаров, моды, экзистенциальных, если угодно, ориентиров (“короткий срок”), которая характерна для современности.

Как сон, который захватывал воображения, но который так тяжело вспоминать после пробуждения, так и современные, скажем так, микроэпистемы быстро появляются и также быстро бесследно исчезают, не оставляя зачастую о себе никаких воспоминаний.
 
Итак, говоря о постмодерне, можно сказать, что, с одной стороны, он мог являться признаком глубокого кризиса властных структур, метанарративов и т.д., а с другой, наоборот, усовершенствованным видом контроля, который уже сейчас постепенно проявляется во все более открытой форме (разработка технофеодалистических концептов, неореакция, те или иные формы чрезвычайных положений (вирусы, мигранты, беженцы и т.д.).

Посмотрел только что этот фильм

Хорошая работа хорошего режиссера

Синтез Бёрдмана этого же режиссера и нпрм фильма Не смотрите наверх

Тема лиминальных пространств всем уже поднадоела, и все же позволю себе высказаться (без претензий на оригинальность). Первопроходец лиминальной эстетики — очевидно, Silent Hill. Если конкретно, то третья часть, львиная доля которой разворачивается в торговом центре.

А что такого с этими торговыми центрами, почему именно они стали символом лиминала? В первых двух частях SH действие происходит в больницах, школах, тюрьмах, и на ум, конечно, сразу приходит Фуко. Все это дисциплинарные учреждения, созданные не для вольной жизни, но для контроля над ней. Поэтому в этих локациях так идеально работает хоррор: здесь монстр — это сама организация пространства, направленная на гнет и уравнение человеческой личности. Ни школа (современная, массовая), ни больница, ни тюрьма не были созданы для человека в самым высоком, гуманистически-возрожденческом смысле этого слова.

А что торговый центр? Дисциплинарные пространства подавляют человека, упорядочивая его инстинкты. Торговый центр идет к той же цели, но иным путем: путем разжигания. Он превращает человека в вечножаждущую скотину, шатающуюся от магазина к магазину, от загона к закону. В торговом центре человек не может остаться наедине с самим собой, он подвергается непрерывной атаке витрин, реклам, зазывал. При этом, в отличие от обычного рынка, здесь все это подверженно максимальной эстетической нейтрализации, ориентированной на образцового потребителя. Поэтому типичная фигура торгового центра — это не человек, а манекен. К слову, один из самых распространенных врагов в SH.

Понятно также, что торговый центр — яркий представитель глобального капитализма. Я знаю людей, которые, приезжая в новые города, первым делам идут в ТЦ. Это их идеальный досуг. Здесь еда, одежда, быт — капиталистически-пластмассовый мир в миниатюре. Здесь в каждый момент можно пересобрать себя: найти новое занятие, образ, макияж. Прямо как манекен.

Лиминальные пространства работают с этим ужасом отчуждения, расчеловечивания — причем вполне добровольного. Как случилось, что прогулке по сельской дороге мы стали предпочитать прогулку вдоль однообразных витрин? И если классический хоррор работает с некими темными местами: подвалами или чердаками особняков, пещерами, пыточными, то хоррору лиминальному не надо искать никаких «потаенных сторон», потому что они и так на виду. Герой «Backrooms» проходит сквозь стену мебельного магазина — и оказывается в том же самом мебельном магазине. Оказывается, человек сам, вполне открыто тянется к местам, где он сможет перестать быть человеком и превратиться в свинью. Впрочем, схожий процесс описывал ещё Спаситель в притче о блудном сыне.

Сегодня день памяти Роберта Кувера.

Сегодня мы сдали в печать главный его роман "Публичное сожжение".

По этому случаю публикуем статью, написанную специально под выход российского издания "Публичного сожжения". Про Роберта Кувера, его творческий путь и самую опасную книгу в США.

Знакомство с отцом

Вопрос о технике

Либо же данная реальность произрастает из напора новых интеллектуальных, технических, информационных сил, для которых сознание модерна слишком тесное, бюрократизированное, нединамичное.

Как отмечал Жильбер Симондон и развивающий его идеи Бернар Стиглер, технические объекты всегда были экстериоризацией человека (в том числе его сознания или же бессознательного).

Техника материализовывает то, что веками ютилось в зонах в том числе бессознательного.

Выходя благодаря технике на поверхность частицы, которые характерны были образам бессознательного, подвергают саму реальность тому, что могло было бы воспринято как экстериоризированная шизофреническая реальность.

Подобно тому, как, например, медиатехнологии по Маклюэну превратили планету в “глобальную деревню”, растянув нашу нервную систему до предела, современные интерфейсы позволяют осуществлять то, что раньше было доступно лишь во сне или патологии.

Человек может мгновенно вступать в диалог с тем, кого нет физически рядом.

Или вступать в “человеческий, слишком человеческий” диалог с тем, кого вообще не существует (ИИ и т.д.).

Человек может буквально осуществлять делезианское становление кем-либо или чем-либо.

Мужчина, например, может осуществлять становление женщиной буквально.

Развитие техники способно вытаскивать наружу пласты бессознательного.

Это выведение из, скажем так, психической потаенности (если дополнять немного Хайдеггера), но зачастую сложно ответить, технэ ли это или же более ускоренная, контролируемо шизофреническое (развитие делезианского общества контроля) проявление постава.

Преодолевая логику травмы (постмодерн как реакция на ужасы двух войн и т.д.), мы можем осмыслять постмодерн и нынешнее положение дел как неизбежное явление (связанное с развитием техники), даже если бы проект модерна не сопровождался бы большими потрясениями.

Можно тогда сказать, что в логику модерна уже был имплицирован переход в другой вид общественной формации, который неминуемо произошел бы и без дискредитирующих модерн событий.

Логика такого перехода – это, если угодно, логика воли к власти и победы одной воли над другой.

Что связывает диалог Платона «Парменид», мистику Мейстера Экхарта и философию Спинозы? Несмотря на историческую и концептуальную дистанцию, всё это сыграло важную роль в становлении диалектического мышления. В новом выпуске подкаста с Антоном Сюткиным мы разбираем генеалогию диалектики: от неоплатонизма и христианской мистики до немецкого идеализма. Говорим о множестве философов (от Плотина и Николая Кузанского до Фихте и Шеллинга), чьи идеи постепенно изменили понимание Абсолюта, переместив его из космоса в историю.

https://youtu.be/qkGix5TfyPk

Наш подкаст смотрят в Ирландии

Джорджо Агамбен
 
Всеобщая демобилизация
 
В 1932 году Эрнст Юнгер опубликовал книгу «Рабочий», в котором эта новая человеческая фигура обозначила новый мировой порядок. Центральное место работы отведено господству техники. Развивая концепции, выраженные им в книге «Тотальная мобилизация», опубликованной двумя годами ранее, Юнгер писал: «Техника — это способ, которым рабочий мобилизует мир». Этот диагноз, переосмысливший анализ Маркса с совершенно иной точки зрения, оказал значительное влияние как на правое, так и на левое крыло политического спектра.
 
Тем более удивительно, что эта важнейшая эпохальная фигура исчезла на несколько десятилетий. Техника продолжает управлять миром и, безусловно, усилила свою мощь повсюду, но она больше не является «способом, которым рабочий мобилизует мир». Напротив, в форме искусственного интеллекта, похоже, подразумевается упадок центральной роли труда, предсказанный Юнгером. Вместо рабства, связанного с эксплуатацией и мобилизацией, техника, постепенно размывая идентичность социальных классов, теперь, кажется, стремится к беспрецедентному порабощению посредством своего рода всеобщей демобилизации.
 
1 октября 2026 г.

При этом данный концепт шизофрении может мыслиться не только негативно.

В философии Делёза и Гваттари эта социальная реальность скорее воспринимается не поводом для отчаяния, а как возможность для создания новых видов свобод.

Так пишет о такого рода шизофреническом субъекте Александр Дьяков в своей работе “Феликс Гваттари. Шизоанализ и производство субъективности”: Это – никоим образом не традиционно понимаемая человеческая личность, но некоторая номадическая сингулярность, сосуществующая с другими такими же “кочевниками”, т.е. собственно мир, не подвергаемый субъектно-объектному расчленению. Революция, прокламируемая шизоанализом, должна произойти не только в психической личности и социальном производстве, но и в науке в целом, т.е., по логике авторов, в самом мире. Подлинно свободным индивидом является “шизо” – деконструированный субъект, порождающий сам себя как человека, лишенного ответственности, одинокого и говорящего от своего имени, не испрашивая на это никакого разрешения. Это “имя”, не обозначающее никакого “это” и потому не боящееся “сойти с ума”. Шизофрения индивида у Делёза выступает аналогом “разорванности” общества. Всякая общепризнанная “нормальность” – не более, чем социальный компромисс. Шизофреник, в отличие от параноика, осознаёт своё безумие. Поэтому шизофрения, по Делёзу и Гваттари, выступает освободительным началом для индивида и революционной силой для общества. Художник в “разорванном” обществе – и больной, и врач; творческий акт возможен только при шизофрении. В силу этого художник – “состоявшийся шизофреник”.

Постмодернистская реальность, возможно, произрастает из ослабевшего сознания модерна, расшатанного великими потрясениями и ужасами, увиденными наяву.

Это анализ через логику сильного аффекта, который привел к снятию разграничительных линий в коллективной психике.

В данном случае можно процитировать Перри Андерсона, который написал книгу о постмодерне: “...психическая жизнь становится хаотичной и судорожной, подверженной внезапным перепадам настроения, несколько напоминающим шизофреническую расщепленность”.

Особенно в конце

Посмотрел этот фильм

Мне понравился

Отражает идеи Делёза нпрм или Вивейруша де Кастру

Сегодня выдали аспирантское удостоверение. После этого было наше первое собрание. Ощущения смешанные.

Как сказали преподаватели, Московский университет любит эксплуатировать чувство сопричастности и не любит давать что-то взамен. Поэтому в качестве педагогической практики нам предстоит проверять работы поступающих на философский факультет школьников, а стипендия для аспирантов – это чуть больше четырех тысяч рублей.

Выживание в российской академии – задача нетривиальная. Как ни парадоксально, но производство научного знания в ней – не менее сложная задача. Потому что этому мало что способствует. Аспирантам нужно написать четыре статьи в журналы из списка МГУ и именно с этим многие не справляются и не доходят до защиты. И здесь легко сказать, что дело в ленивых аспирантах, но вообще-то писать статьи – это сложно, некоторые журналы публикуют их в течение полутора-двух лет; сложно одновременно с этим писать диссертацию. И хорошие тексты в такой инфраструктуре создаются вопреки академической системе, а не благодаря ей.

На собрании нам рассказали очень ценную информацию о том, что аспирант должен писать статьи и писать диссертацию, ещё он должен сдавать экзамены и защитить диссертацию. И рассказали, при каких условиях нас могут отчислить и за счёт чего у нас могут возникать проблемы. Короче, всё как всегда недружелюбно на философском факультете.

Но теперь у меня есть этот статус, который может меня валидировать как специалиста. С другой стороны, я уже не то чтобы в этом нуждаюсь, потому что для того, чтобы заниматься той наукой, которой я хочу, сам по себе аспирантский статус ничего не добавляет. В общем, буду медленно идти к защите. Чем этот путь закончится – загадка. Но я уже давно работаю, прямо сейчас заканчиваю работу над выпуском журнала, над статьей, продолжаю работать на курсе и с частными учениками, и за эту возможность я благодарен судьбе. Потому что сейчас мне удается выстроить свою жизнь так, чтобы заниматься преимущественно философией и сохранять при этом относительную независимость. На том и стою.

Капитализм и шизофрения

Шизофрению можно назвать состоянием спада всех границ.

Границы личности, культурные границы, границы исторического контекста, границы пространственные, временные и т.д. расшатаны.

Все может быть всем.

Человек может мнить себя исторической личностью, которая является давно умершей, но почему-то живущей в сознании больного, как и его личность здесь и сейчас.

Человек нарушает норму тех или иных эпистем.

Он мыслит всем и сразу.

Мышление работает нелинейно, беспричинно, множественно.

Бессознательное прорывается наружу, убирая границы ослабевшего сознания.

Вместе с прорывом бессознательного в сознание проникают все времена, все ситуации, все аффекты, все культурные нормы в едином потоке.

Так, например, Делёз и Гваттари описывают социальную шизофрению, которая формируется капиталистической системой: “Раскодирование потоков, детерриторизация социуса формируют наиболее существенную тенденцию капитализма. Он непрестанно приближается к своему пределу, который является собственно шизофреническим пределом. Он всеми своими силами пытается произвести шизика как субъекта раскодированных потоков на теле без органов, оказывающегося большим капиталистом, чем капиталист, и большим пролетарием, чем пролетарий. Постоянно усиливать эту тенденцию — до того самого пункта, когда капитализм со всеми своими потоками будет послан к черту: на самом деле мы еще ничего не видели. Когда говорят, что шизофрения — это наша болезнь, болезнь нашей эпохи, не следует иметь в виду только то, что современная жизнь сводит с ума. Речь идет не об образе жизни, а о процессе производства. Речь не идет и о простом параллелизме, хотя параллелизм оказывается уже более точным, с точки зрения провала кодов, — например, параллелизм между смысловыми сдвигами у шизофреников и механизмами растущей разбалансировки на всех ступенях индустриального общества. Таким образом, мы хотим сказать, что капитализм в своем процессе производства производит огромный шизофренический заряд, на который он переносит весь груз своей репрессии и который тем не менее постоянно воспроизводится в качестве предела процесса…Капитализм устанавливает или восстанавливает все виды остаточных и фальшивых, воображаемых или символических территориальностей, на которых он пытается с грехом пополам снова закодировать, заштемпелевать людей, производных от абстрактных количеств. Все снова приходит или возвращается — государства, отечества, семьи. Именно в результате этого капитализм в своей идеологии становится “пестрой картиной всего того, во что когда-то верили”. Реальное не невозможно, оно все более и более искусственно”.

Этот отрывок отлично иллюстрирует логику современной культуры, которая основана на капиталистическом воспроизводстве всего со всем без каких-либо ограничений.