Если меня мучают многодневные мигрени, при наличии физических возможностей я пишу гневливые тексты. Вдруг вам синхронно?

Как же любят наши соотечественники, в том числе наделенные литературным мастерством, глумиться над беременскими и материнскими потребностями.

Прямо нет страшнее граждан, чем беременные девы, требующие материальной помощи на себя и ребенка.
Кто же ещё у нас виноват во всех бедах и геополитических провалах, которые учиняют власти, сосредоточенные в руках (преимущественно) мужчин?!?
Чтобы не заморачиваться в романе (само)описанием мерзкой мужской душонки и чтобы свалить Сашину юридически-человеческую ответственность за контракт и убийства, опишем-ка мы корыстные разборки воображаемых женщин, матери Татьяны и жены Ульяны, их потребности и мотивацию. Такой литературный громоотвод.

Мотивы «бессубъектный мужичок» и «во всем виноваты бабы» - это же такая низовая вернакулярная объяснительная модель, разделяемая патриархально-мыслящим коллективом. Зачем мужчинам рефлексировать свою собственную вину и соучастие в катастрофах? Хотя, к стыду, его даже детские поэтессы, изучившие соцсети вдов и жён, не стесняются продвигать, гневливо возвышаясь над соотечественницами в теплом канадском беломпольто.

И частности. Скажите, почему писатели-мужчины всегда уверены в том, что они знают, как себя чувствуют беременные и рожающие женщины? Там, например, как ощущаются токсикоз и роды, либо кошмары, сопровождающие женщину, делающую аборт?
Ну, я ещё могу понять (само)уверенность бывалых многодетных отцов, присутствовавших на родах и включенных в жизнь своей партнерши, либо практикующих акушер-гинекологов.

Почему им никто не скажет, что они воспроизводят киношную телесность, штампованных героинь и средневековые стереотипы о женщинах? Им все равно, полагаю.
Парадоксально ведь, зачем автору-мужчине нужно описание жалкой женской тушки и корыстной душонки? Вроде как мужской тварный мир ближе к уму и телу, нет? Чтобы подчеркнуть свою инаковость и высокодуховность? Или что?