Впусти в себя добро

Герман Викторович сидит в своем роскошном кресле и пытается забить трубку. Ничего не выходит - старые пальцы то и дело соскальзывают, и дорогой табак сыпется на персидский ковер.

-Может, выслушаете меня? - юноша напротив доброжелательно улыбается.

Герман не может вспомнить, когда в последний раз видел грустного или злого человека - Королевство совести забрало все, оставив стране только добро, счастье и веселье. Потому бытие литературного критика становится все более тяжким и неблагодарным. В любой момент тебя может сжать в своем кулаке «Длань добра» и... Старик не знает, что делают с «плохими», и узнавать не желает.

-Хорошо, я слушаю.

Юноша читает. Громко, с выражением - все стихотворение пестрит сложными формами и заумными словами. Содержание повторяет как минимум двести тридцать шесть литературных памятников, которых Герман Викторович уже успел удостоить своим вниманием. Каждую паузу, каждый длинный вдох он надеется, что скоро это закончится, но чтец с новыми силами начинает новую строфу и так раз за разом, снова и снова, до самого изнеможения. Молодой поэт наконец-то останавливается, жадно глотает вздох и с любопытством глядит на реакцию критика.

-Ну как?

В такие моменты важно не ляпнуть что-то лишнее: слишком злое или негативное по отношению к Автору.

-Неплохо, наверное...

Гость довольно улыбается:

-Позвольте мне прочитать еще кое-что, так, где же оно... Вот!

Герман съеживается в своем кресле, вся его литературная суть трепещет от ужаса перед этой пыткой.

Дуб Ветру стал пенять: «Откройся мне, Борей!
Зачем ты разметал вдоль рощи, средь полей
Моих любезных деток?
По милости твоей
Я без листов и веток;
Вчера так крепко дул,
Что самого меня чуть с корня не свихнул;
Ты травку бережешь пустую...
Качаешь только трость, соседку дорогую,
А на меня...

Старик вспоминает детство. Соседского мальчишку лупят ремнем за воровство, где-то плачет девушка - ее жених не вернулся с войны, а за окном воют оголодавшие собаки. Герман всегда был хорошим мальчиком, сейчас же более остального ему хочется вернуться обратно в детство и сотворить какую-нибудь пакость, насладиться той свободой, что отняло Королевство Совести.

...Глядишь, нахмуряся, сердитей день от дня».
Борей в ответ кричит: «Признаюсь, Дуб спесивый!
Пусть осеняешь луг и золотые нивы, -
Упрямых не люблю голов...

На благородной лысине литератора выступает пот, взгляд гневно сверлит юношу.
Почему Королевство совести запрещает любое проявление зла, но не замечает такого чудовищного надругательства над искусством? Это несправедливо, попросту неправильно. Так не должно быть.

Сегодня случится первая революция супротив поборников добра, старик полон чувства, так давно забытого, - ненависти, слепой и беспощадной.

Не понимая, какое чудовищное преступление совершает, он хватает первый попавшийся том и швыряет его в юношу.

-Больше никогда не пиши и не приходи сюда. Не надоедай другим критикам своей пародией на текст. Ты не поэт, ты - чудовище. Ты позоришь искусство. Пошел вон отсюда, щенок.

Неудавшийся писатель обиженно трет лоб, возвращает книгу на законное место. В глазах стоят слезы, после долгого и крайне неловкого молчания вежливо прощается, натянуто улыбается и исчезает в высоком дверном проеме. 

Герман свободен - среди всех подхалимов и рабов, только он осмелился на подвиг. Возможно, сотни лет спустя в память об этом подвиге возведут памятники, назовут площади и улицы, напишут прекрасные биографии, полные злости и духа мятежа. Эта мысль, словно дым, опьяняет и заполняет собою комнату.  Старик довольно улыбается и все таки закуривает.

За окном темнеет, поднимается сильный ветер, с неба падает мокрый снег. Это может значить только одно - «Длань добра» уже готова постучать в дверь кабинета.

В некогда уютной и пустой комнате теперь собралась целая толпа: судьи, присяжные, истец и, конечно, ответчик - Герман.
Судья в обворожительной розовой мантии прокашливается и начинает свою речь:

-Вы обвиняетесь в нанесении зла третьей степени, а именно оскорблении и легкой форме физического насилия. Как видите, жертва находится в крайнем состоянии шока, - окруженный такими важными людьми, юноша даже не пытается скрыть своих слез, - Вы признаете свою вину?
-Признаю.
-Прекрасно, думаю, можно переходить к исполнению приговора.

Полицейские в ярко-зеленых пиджачках в бордовую крапинку заталкивают в кабинет тележку на которой возвышается огромный, богато украшенный торт. На его вершине установлено тридцать шесть клубничек, а бортики вымазаны в сливочном креме. 

-Вы добрый человек, - говорит судья.
-Вы добрый человек, - говорят присяжные.
-Вы добрый человек, - говорят полицейские.
-Вы добрый человек, - говорит истец.

Старику становится невыносимо стыдно. Не стоило так поступать с поэтом - так только злые люди делают.. Вон какой торт приготовили, как хорошо оделись, все, чтобы скрасить унылые будни литературного критика.  Стыд проходит - это чувство тоже не приветствуется Королевством совести.

-Я добрый человек, - говорит Герман Викторович.
«Длань добра» почти насильно кормит его приторно-сладким тортом, одна клубничка застревает у него в носу. Все смеются, смеется и Герман. Никогда в этом кабинете не было настолько шумно и радостно.
 
Полицейские все в тех же уморительных пиджачках подхватывают свою жертву на руки и поют ему оды, судья забавно пляшет лезгинку, а юноша громко декларирует свои стихи. И ничего не может быть лучше.
 
Вот уходит судья, исчезают полицейские с повеселевшим поэтом - каждый обнимает хозяина на прощание, некоторые целуют в щеки и треплют за плечо. Метель за окном закончилась, «Длань добра» освабила свою хватку.
 
В глубокой усталости старик падает в свое кресло, пытается закурить, но ничего не выходит - дорогой табак постоянно выпадет из трясущихся пальцев. Ну вот, теперь весь торт в горьких табачных листьях и конфетти...
 
По щекам Германа текут горькие слезы.