— Я тебя ненавижу, — обессилено говорит она, но очень тихо и совсем… будто бы не больно. Тяжело вздохнув, Грейнджер сглатывает и скользит глазами вдоль его руки, где закреплен катетер, по плечу, шее и наконец останавливается на лице. Их взгляды сталкиваются, но Малфой не чувствует от неё ни гнева, ни желания уничтожить его. — Ты не представляешь, насколько сильно.

— Прости, — он снова сглатывает, — ты никогда… кх-а…

— Я всё-таки позову врача, — Гермиона выпрямляется, — можешь не бояться, я не уйду.

Пожалуйста. Драко, конечно, не так представляет их разговор, но от грёбанного страха, что больше другого шанса не представится, готов сдохнуть от жажды, нежели дать Грейнджер переступить порог. Она оставляет его одного ненадолго, но даже в эти пару минут Малфой чувствует, насколько ноет тело после операции.

Врач — довольно молодая женщина — задаёт ему тупые вопросы, слепит фонариком в глаза, пальпирует послеоперационную зону и швы, и Драко ощущает себя каким-то подопытным. Не говоря уже и о том, что Гермиона всё это время находится в палате и наблюдает за происходящим. В те самые минуты, когда он уязвимее всего, блядь.

— Пока не перенапрягайтесь, без резких движений и потрясений, — кивает врач, — воду в небольшом количестве.

Блеск. Потому что даже одна капля ощущается чем-то божественным, и Драко от непривычки давится, закашлявшись.

— Аккуратнее, — подскакивает к нему Грейнджер; к этому моменту они снова остаются одни. — Никто не отбирает.

— Мгм, — лишь выдаёт он, и она ставит стакан обратно на тумбу.

Если Гермиона приходит к нему, это ведь должно что-то значить? Во всяком случае, сейчас она не похожа на ту, кто окончательно его добьёт.

— Так что там с «ты никогда»? — напоминает Грейнджер, и Малфой ловит себя на масли, что забывает обо всём напрочь. — На самом деле тебе необязательно сейчас что-то говорить. Ты только пришёл в себя.

— Нормально, — хотя на самом деле не очень. — Прости, что так вышло. И это… — Драко имеет ввиду его самого. Здесь. В этой грёбанной больничке.

Но соединять слова в предложения, кажется, этим вечером задача непосильная. И судя по тому, как Гермиона хмурится, она не понимает его.

— Если ты про нападение, то я знаю, что его инициировал Паркинсон. Пэнси дала показания, — она садится на прежнее место его койки, а глаза Малфоя увеличиваются от услышанного. — Так что если бы не ты, еще неизвестно, чем бы всё кончилось. Тебе задели печень, а этот ублюдок ещё и… в общем, эксперты сказали, что он пытался провернуть нож в ране.

В голове не укладывается. Точнее… Малфой понимает, что это неудивительно. Его отец вполне так же успешно пользуется разными методами, включая такое запугивание. Но сейчас в груди что-то болезненно сковывает от осознания хрупкости жизни. И того, как с ней можно играть.

— Главное, что ты в порядке, — сглатывает Драко, замечая её слабую улыбку. Чёрт. И как ему себя с ней вести теперь? — Я, может, не совсем в себе, но Грейнджер, ты в праве меня ненавидеть и даже добить, — всё-таки палит он, — просто знай, что всё что было между нами, — Гермиона вздрагивает на этих словах, точно закутывается обратно в броню, — давно перестало быть ложью. — Драко замолкает; мысли путаются и его немного мутит. — Я действительно тебя полюбил. И тебе необязательно быть тут из жалости или чего-то ещё… — он тяжело выдыхает и прикрывает веки.

— Хорошо, что ты пришёл в себя, — говорит Гермиона, — надеюсь, быстро поправишься.

— Грейнджер…

— Чш-чш, — шипит она и, не подумав, гладит его по колену, — уже слишком поздно. И тебе нужен отдых.

Но последнее, что он слышит, прежде чем отключиться — уже слишком поздно.

Нет. Это не может так кончиться. Не сейчас. Но сказать об этом Драко уже не успевает.

#ложь