Говорить правду

Мысль о том, что от меня ничего не зависит, пришла ко мне не как вывод, а как погода: я обнаружил ее уже установившейся, и первым, что я почувствовал, было вовсе не отчаяние, а телесное облегчение — то расслабление между лопатками, с каким опускают на землю чужой чемодан. Это облегчение и заставило меня всмотреться подробнее, ибо мысли, устраивающиеся в нас с таким удобством, редко бывают бескорыстны. Корысть обнаружилась немедленно: отчаяние и безразличие не требуют ни риска, ни выбора, ни даже спора с теми, кто еще зачем-то дергается. Но выглядит при этом не жалкой капитуляцией, а взрослой трезвостью. Итого сдаешь надежду, да и даже простое желание видеть непритязательную действительность и понимать необходимость перемен, — получаешь освобождение от ответственности, от необходимости бороться и что-то менять. А сдачу тебе отсчитывают уважением к твоему "реализму".

Правда ли от меня ничего не зависит?

Влияние отдельного человека на большую политику действительно располагается в районе нуля, и это не поза пессимиста, а данные, которым я бы предпочел нечто более вдохновляющее. Исследователи Гиленс и Пейдж, разобрав без малого 2 тысячи американских политических решений, обнаружили, что желания нижних 90% населения на принятые законы почти не влияют, тогда как желания богатых влияют вполне отчетливо. В нашем случае вряд ли ситуация иная, и самое тяжелая правда, которую дает нам политология, лежит еще дальше: закрытые системы, близкие к тоталитарным, почти никогда не заканчиваются оттого, что люди вышли на улицу. Они заканчиваются, когда раскалывается элита, когда часть находящихся внутри вдруг обнаруживает, что снаружи сделалось безопаснее.

Из-за чего же элита раскалывается?

Элита, насилующая население, непрерывно считает — что проглотят и чего не проглотят. И здесь становится очень важно сколько людей на самом деле думает иначе не на площади, а на кухне, в курилке, в машине с поднятыми стеклами. Элита считает не оппозицию и не активистов, а нас с вами, обыкновенных людей, каждый из которых совершенно уверен, что уж он-то здесь ничего не решает.

Чтобы проглатывали, на мнение человека, "который ничего не решает", в федеральном бюджете на СМИ в этом году отведено 148 миллиардов рублей, а в реальности намного больше — очередной рекорд, в два раза превышающий расходы на физкультуру и спорт.

Вся арифметика отчаяния и равнодушия держится на допущении, будто реальное распределение мнений кому-то известно. Но оно во-первых динамично, а во-вторых не известно никому, и тем хуже, чем более репрессивным, лоялистским и персоналистским становится режим. Чем дальше и репрессивнее, тем больше мы самцензурируемся и активнее врем друг другу о том, что думаем. Тимур Куран назвал это преференциальной фальсификацией, и в проигрыше от такого положения дел в итоге оказываются решительно все, включая тех, кто наверху. У них та же беда с данными: социологический опрос в стране, где за ответ случаются последствия, измеряет не мнение, а очень примерную температуру.

Отсюда то свойство подобных систем, когда они выглядят монолитом до последнего дня и осыпаться за 3 недели. Оно объясняет, почему никто не предсказал ни 89го, ни 91го, ни арабской весны: предсказать это нельзя в принципе, коль скоро нужные данные спрятаны у нас в головах. Монолитность, стало быть, не свойство системы, а свойство нашего неведения друг о друге.

Получается, что от нас зависит буквально все

Но лишь когда наше мнение реально складывается в проявленный вес. В этой битве за голову никто не имеет такого значение, как люди, способные говорить правду публично. Например, явную правду о том, что нам не нужна война.

Человек, говорящий вслух то, что думает, никого не переспоривает и ничьих убеждений не меняет — но ничто другое не меняет оценку того, сколько нас, добавляя точку в чужую картину мира. Эта работа кажется бессмысленной, но именно по ней целятся репрессии в первую очередь.

Вацлав Гавел объяснил это еще в 78ом на примере лавочника, который каждое утро выставляет в витрине лозунг "Пролетарии всех стран...", в который не верит сам и в который не верит никто. Самим фактом вывешивания он сообщает соседям: система прочна, я в игре, играйте и вы. В то утро, когда лозунг не появляется, лавочник ничего не свергает — он всего лишь перестает врать и тем показывает остальным, что это ложь.

Выгода от чужой честности достается всем нам, однако издержки за правду в виде разных налогов несет конкретный человек с фамилией, семьей и ипотекой. Из этой асимметрии следует не то, что все бессмысленно, а нечто прямо обратное: раз вклад непропорционален, а платит один, то беречь этого одного и есть работа, приходящаяся на всех остальных: знать имена, поддерживать вниманием, донатом, письмом, кивком согласия тех, кто может сказать вслух — вот наша главная работа.

Но иногда мы можем и разделить эту работу — сами можем показать другим свое несогласие, выразить правду, если чувствуем ее иначе, чем это говорят по телевизору. Сейчас ровно такой случай и разобраться в том, как именно это сделать именно мне — кажется не так уж и сложно. Но для начала надо вернуть себе ответственность там, где у нас ее забрали обманом или силой.

Сколько нас, я не знаю. Не знаете и вы. И они, вопреки всему своему аппарату, тоже не знают — это, пожалуй, единственное, что известно нам всем достоверно. Покуда положение остается таким, утверждение, будто от меня ничего не зависит, следует считать не фактом, а ставкой. Причем ставкой с гнильцой, сбывающейся ровно в той мере, в какой в нее уверовали: единственное убеждение на свете, которое одновременно снимает с человека ответственность и само себя исполняет.

Люди, оказавшиеся значимыми в 89, до того десятилетиями занимались вещами, выглядевшими совершенно бессмысленными. Отличить заранее «бессмысленно» от «рано» не удавалось еще никому — по этой причине я и продолжаю говорить.