Его ладони легли на мою грудь — горячие, тяжёлые, каждая мозолистая линия его пальцев вжималась в нежную кожу. Они не мяли, не сжимали грубо — они изучали. Скользили по округлостям, обводили соски, заставляя их твердеть под его прикосновением прежде, чем он их коснулся.

— Смотри, — приказал бы он, и я послушно опустила взгляд туда, где его большие руки лежали на моей белой коже. Контраст был почти неприличным — тёмное золото его загара и моя бледность, грубая сила и нежная податливость.
Он бы сжал мою грудь — не больно, а так, чтобы я почувствовала, как моё сердце бьётся прямо под его ладонью. А потом его пальцы накрыли сосок, сжали, потянули, чуть скрутили, не слишком сильно, а что бы доставить то удовольствие, от которого хочется извиваться, словно змея. Я вскрикнула — тихо, сдавленно, потому что не ожидала такой смелости. Потому что это было нечто, от чего мне было хорошо. Даже слишком.

— Тебе нравится, когда я грубый? — спросил он, улыбаясь краем губ.
— Ммм… — замычала сквозь преграду я.
— Молчание- согласие.

Он наклонился и взял в рот мой сосок — сначала один, потом другой. Язык рисовал круги вокруг соска, губы втягивали, а зубы осторожно прикусывали, дразнили. Я вцепилась бы ему в волосы,не будь я привязана, зарылась бы пальцами в тёмные пряди, притягивая ближе, умоляя не останавливаться. И он не останавливался.

А потом я услышала щелчок зажигалки.

— Ммм… — мычала я, но он приложил палец к моим губам.
— Тише..не бойся.

Он держал свечу — тонкую, белую.
Её пламя дрожало, отбрасывая танцующие тени на его лицо. Он наклонил свечу, и первая капля воска упала мне на грудь — прямо на сосок.

Упераясь головкой в её нежный вход, чувствуя, как она непроизвольно сжимается, пытаясь принять меня. Не смотря на то, как она пытается казаться уверенной, я чувствовал ее волнение.
Постепенно я начал входить в нее, чувствуя какая она узкая.
Я чувствовал, как каждое мизерное продвижение вперед дается мне с боем. Ее нежные стенки обхватывали меня так плотно, словно пытались остановить, не дать совершить это святотатство. Мои мышцы сводило судорогой от необходимости сдерживаться, когда всё нутро требовало одного мощного толчка.

Прислонившись жадно, словно изголодавший зверь, он вбивался в неё с такой неистовой силой, что первый жалобный скулёж вырвался из её рта. Горячим дыханием он обдал её ключицы, жестоко кусая.

— Клянусь, завтра тебе будет больно даже пошевелиться, — сказал он, посмотрев в её глаза, где скопились бусинки слёз.

Вбиваясь всё сильнее и сильнее:
— Не плачь, — прошептал он, слизывая её сладкие слёзы.

Его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, смешивался с тяжелым, рваным дыханием, заполняя пространство между ними густым электричеством. Каждое движение было пропитано собственничеством, словно он пытался стереть границы между их телами, впечатать себя в неё так глубоко, чтобы не осталось ни единого свободного дюйма.

Он не давал ей передышки, требуя всё больше, подчиняя её ритм своему, более дикому и неумолимому. Его пальцы, впившиеся в её плечи, оставляли на бледной коже багровые отметины — клеймо, подтверждающее его власть. В этом хаосе ощущений боль и наслаждение сплелись в тугой узел, от которого кружилась голова.

Она пыталась ухватиться хоть за что нибудь, за единственный якорь в этом шторме, но он лишь схватил её завязанные запястья, пригвоздив их к постели над головой. Его взгляд, темный и затуманенный первобытным голодом, не отпускал её ни на секунду, заставляя тонуть в этой пучине без остатка. Он был беспощаден, но в этой жестокости сквозило нечто отчаянное, почти болезненное обожание.

Мир вокруг перестал существовать. Остались только этот ритм, этот жар, обжигающий кожу, и осознание того, что пути назад больше нет. Он продолжал терзать её, заставляя забыть собственное имя, вырывая из горла новые стоны, которые он тут же поглощал своими губами, превращая их в немые мольбы. В этот момент он не просто владел ею — он поглощал её целиком, не оставляя места ни для чего, кроме их общего, лихорадочного безумия.