— Еще немного, — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал прямо у моей кожи, обжигая горячим дыханием. — Ты почти у цели, птенчик. Не смей останавливаться.

Он снова дернул рукой, заставляя меня вскрикнуть, и в этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Барьер, который я так отчаянно пыталась удержать, рухнул под напором его настойчивости. Оргазм накрыл меня внезапно, как ледяная волна, сменяющаяся нестерпимым жаром. Тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, а ручка выпала из ослабевших пальцев, глухо ударившись о пол.

Я больше не могла сопротивляться — ни ему, ни самой себе. В голове осталась лишь пустота, заполненная его запахом, его тяжелым дыханием и осознанием того, что я полностью в его власти. Он не отстранился, лишь сильнее прижал меня к себе, словно проверяя, сколько еще я смогу выдержать, прежде чем окончательно растворюсь в этом безумии, которое он так искусно создавал вокруг нас.

Он не дал мне возможности перевести дух, даже когда волна удовольствия, смешанного с болью, начала медленно отступать, оставляя после себя лишь изнеможение. Его рука, всё еще властная и требовательная, не прекращала своих движений, словно проверяя на прочность остатки моей воли. Он словно питался моим состоянием, черпая силу в моей беспомощности и в том, как мелко дрожали мои плечи под его тяжелым взглядом.

— Вот так, — прошептал он, и в этом звуке сквозило пугающее удовлетворение. — Видишь? Ты можешь всё, когда перестаешь сопротивляться.

Я чувствовала себя сломленной куклой, чьи нити были натянуты до предела. Взгляд мой был расфокусирован, а сознание медленно возвращалось в реальность, принося с собой осознание того, что я только что сделала. Лист бумаги, лежащий передо мной, был исписан неровным, дерганым почерком — факты, которые я вырывала из памяти в моменты пикового напряжения, теперь казались мне чем-то чужеродным, свидетельством моего поражения.

Он медленно отстранился, но лишь для того, чтобы перехватить меня за подбородок и заставить посмотреть ему в глаза. Его лицо было непроницаемым, холодным, как лед, в то время как мое тело все еще горело от его прикосновений. В его глазах я видела не просто желание, а нечто гораздо более темное — жажду полного контроля, стремление подчинить себе не только мое тело, но и каждый мой вздох, каждую мысль.

— Ты справилась, — констатировал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, которую я, сама того не замечая, прикусила до крови. — Но это только начало. Ты ведь понимаешь, что теперь пути назад нет?

Я хотела ответить, хотела бросить ему в лицо что-то дерзкое, но голос предал меня. Из горла вырвался лишь тихий, сдавленный всхлип. Я была полностью опустошена, лишена защиты, обнажена перед ним не только физически, но и эмоционально. Он знал это, видел каждую трещину в моей броне и наслаждался тем, как легко он мог разбить меня на осколки.

Он поднял с пола ручку, которую я выронила в момент экстаза, и вложил её обратно в мои дрожащие пальцы. Его прикосновение было холодным, контрастирующим с жаром, который все еще разливался по моей коже.

— Продолжай, — скомандовал он, отходя на шаг назад, но не выпуская меня из своего поля зрения. — У нас впереди еще много работы, и я не потерплю ошибок. Ты ведь не хочешь, чтобы мне пришлось повторять урок, правда, птенчик?

Я опустила взгляд на бумагу, чувствуя, как слезы жжения подступают к глазам. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и тихим шорохом бумаги. Я знала, что он наблюдает за каждым моим движением, за каждым сокращением мышц, и это знание было самым страшным и одновременно самым притягательным из всего, что мне доводилось испытывать. Я снова прижала ручку к листу, понимая, что теперь я — лишь инструмент в его руках, и единственное, что мне остается — это продолжать играть по его правилам, пока не останется ничего, кроме этой болезненной, всепоглощающей зависимости.