— Я сказала: отпусти.
На этот раз её голос прозвучал тише, но твёрже.

Я отпустил её подбородок, чувствуя, как подушечки пальцев ещё хранят тепло её шеи, и резко развернул её к себе спиной. Классная доска, испещрённая лекциями стала фоном для её согнутой фигуры — словно я писал на ней новое уравнение, где неизвестная X была выгнута дугой, а Y — это моя ладонь, прижавшая её к полированному дереву.

Парта вздрогнула, как живое существо, когда её живот коснулся края. Она издала короткий, сдавленный звук — не то вздох, не то всхлип, — и я ощутил, как напряглись мышцы её спины под тонкой тканью блузки. Ткань, словно вторая кожа, обтягивала изгиб позвоночника, и я провёл по нему пальцем, будто считывая азбуку Морзе, выбитую её нервами.

— Ты ведь знала, чем это закончится, — сказал я, наклоняясь так, чтобы губы почти касались её уха. Запах её духов — лаванда и что-то сладкое, спелое — ударил в голову, как глоток креплёного вина. — Когда сбегала от меня.

Её руки судорожно сжали край парты, побелевшие костяшки выдавали внутреннюю бурю, но она не ответила. Только дрожь, прокатившаяся от лопаток к пояснице, стала моим ответом. Я надавил чуть сильнее, вжимая её в дерево, и услышал, как скрипнула ножка стола — жалобно, покорно, как и она сама.

Медленно, чтобы продлить эту пытку ожидания, я опустил ладонь ниже — от изгиба спины к округлости бедра, обтянутого тёмными джинсами. Ткань была гладкой, почти прохладной, но под ней пульсировало жаркое, живое тело. Я сжал, чувствуя, как она вздрагивает, как её дыхание сбивается, становясь рваным и частым.

— Не шевелись, — прошептал я, и в этом слове было больше угрозы, чем в любом приказе. — Или я заставлю тебя написать это на доске. Кровью.

Солнце, бившее из окна, рисовало золотые полосы на её волосах, и я поймал прядь, накручивая её на палец, словно собирался завязать узел. Она была горячей, как печная заслонка, и я представил, как эта жара разливается по её телу — от шеи к груди, вниз, к животу, где сейчас дерево парты давит на неё, оставляя невидимый след.

За дверью коридора прозвучали чьи-то шаги — редкие, размеренные, — и я замер. Её спина напряглась, плечи втянулись, но я не убрал руку, а только усилил давление, заставляя её молчать. Шаги стихли. Снова тишина, нарушаемая лишь её прерывистым выдохом.

Я наклонился ещё ближе, чувствуя, как её запах смешивается с моим, как воздух становится плотным, как в грозу перед вспышкой молнии. Мои пальцы скользнули к молнии, расправившись с ней стягивая джинсы вниз, нащупал край белья — кружево, тонкое, стринги. почти невесомые, — и я потянул его в сторону, не разрывая, а только сдвигая, чтобы кожа стала уязвимой