КА @mercury_s_c
Капуста с Меркурия Я дожила до момента когда я покупаю энергетик просто чтобы пару часов вместо сна писать тексты, потому что мне КРИТИЧЕСКИ не хватает времени, а желание писать сильнее меня
Очередной день они жили как в раю. Сальери отодвигал одну из тяжелых портьер и распахивал окна, впуская в комнату свежий воздух. Залитая солнцем половина мерцала пылинками и складками шелка. Нотные листы, исписанные аккуратными знаками, сияли белизной. Вода в графине к вечеру становилась теплой.
Резкая граница проходила через стол и отделяла вторую половину, погруженную в синеватые тени. Мрачные лица на иконах. Лакированная поверхность клавира. Холодные тонкие пальцы на клавишах.
С каждым днем граница смещалась — изменения были неуловимы взглядом, но ощутимы каким-то внутренним скребущимся предчувствием. Каждый день Вольфганг обещал себе, что запретит Сальери распахивать окна, и каждый день не сдерживал обещание: стоило только увидеть его непривычную живость, согретую солнцем глубину глаз, сложенный из медных ниточек нимб и улыбку (такую же ласковую, как и в первые дни их общения), как что-то позорно ломалось внутри. В результате, Моцарт мог только промямлить: «Вы хорошо выглядите сегодня» и пройти к затененному ( и единственно возможному) месту у клавира.
<...>
Он замечал также, как белая рамка солнца каждый день движется в его сторону, неотвратимо наползает на клавиши, пожирая октаву за октавой. Стоило кисти руки спуститься до басовых нот, как кожу охватывало неприятное жжение. Моцарт его игнорировал, но незаметно для самого себя съезжал, подстраивался. С каждым днем его музыка все больше тянулась вверх, мягко щебетала и безобидно дребезжала. Он не понимал, хорошо это или плохо. Чувствовал только, что Сальери совсем не против, и ему даже нравится. Но до какой степени? Ведь в какой-то же момент нужно будет остановится, пока в распоряжении Моцарта не останется один-единственный приглушённый писк пятой октавы…
Капуста с Меркурия Вы не оставляете комментарии, поэтому не увидите нежнючего моцальери поста 🐱
Сначала Вольфганг ничего не делает: нужно дать Сальери время. Его плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. Белая сорочка чуть измята на локтях, где ее прижимает к телу веревка. Воротник очаровательно топорщится – со связанными руками Сальери не мог бы поправить его, даже если бы видел. А он не видит.
Платок на глазах сделан из шелка, сорочка тоже сделана из шелка. Кажется естественным одевать Сальери в шелк: мягкая, струящаяся ткань нежно гладит кожу при движениях, на теле лежит невесомо, будто ее и вовсе нет, а когда касаешься – пропускает тепло человеческой кожи.
В их первый раз Моцарт говорил, болтал без умолку, обо всем и ни о чем, только бы не дать тревоге Сальери взять над ним верх. Сейчас все изменилось. Сальери теперь спокойно рядом с ним, он не думает сбежать или причинить себе боль. Моцарт молчит и внимательно слушает чужое дыхание – чтобы вовремя прошептать на ухо: «Все хорошо. Ты прекрасен».
Он гладит Сальери по плечам, и спине, мягко целует в висок, в макушку, в кончики пальцев. Хитрая улыбка просачивается сквозь поцелуи и передается Сальери – кончики его губ напрягаются, щеки чуть краснеют. Сальери чувствует: прямо сейчас в голове Вольфганга разворачивается план действий, включающий все его тело целиком. Непредсказуемый план, испытывающий, полный нежности и стыда. Сальери старается держаться спокойно, но дыхание его всегда выдает. Редкий случай, когда Вольфганг слишком внимателен.
Конечно, он замечает перемены. Тянется к уху, обводит кончиком носа раковину, медленно, тихо выдыхает – играется перед тем, как начать говорить. Сальери без слов знает, что это значит: не дергайся, расслабься я не сделаю плохого, только поговорю с тобой. Вольфганг не начинает, пока он не покажет, что готов. Иногда это тяжело, но сейчас что Сальери справляется, и Вольфганг мурлычет на ухо:
– Вижу возбужденные улыбочки. Кто-то в нетерпении?
Сальери ничего не отвечает и лишь пытается подавить смущение. Чужие губы касаются мочки, поднимаются чуть выше. Влажное прикосновение языка заставляет Сальери шумно вздохнуть. Вольфганг довольно хихикает.
– Хорошо. Я понял. Давайте начнем вот с чего...
Пальцы пробегаются от коленей к бёдрам и останавливаются внизу живота. Он поднимает край чужой рубахи и задирает кверху.
– Я помогу вам раздеться. Откройте рот.
Сальери физически чувствует, как кровь приливает к лицу, но выполняет команду. Шелковая ткань скользит по подбородку.
– Будете держать в зубах. Не уроните.
Сальери кусает край своей сорочки, чувствуя, как прохлада щекочет обнаженный живот и грудь. Вольфганг, судя по ощущениям, отклоняется назад – любуется. Затем касается указательным пальцем груди и проводит линию вниз, до самых завязок кюлотов. Когда палец проходит по чувствительной части, Сальери расправляет плечи. Вольфганг улыбается и гладит его ладонью. Там, где ребра кончаются, а бедра ещё не начинаются, кожа трепещет от прикосновений, то судорожно втягиваясь, то расслабляясь. Страх щекотки сильнее щекотки. Вольфганг нагибается, чтобы поцеловать его чуть ниже пупка, туда, где только-только начинается линия темных волос. Смешок непроизвольно вырывается из его груди, и Сальери выгибается в спине, издавая едва слышный вздох – от чужого дыхания идут мурашки.
– Сидите спокойно, – шепчет Моцарт.
Дорожкой поцелуев он поднимается выше, к груди. Обхватывает ладонями талию, ласково проводит вверх, подушечками пальцев останавливается на темных сосках. Сальери сглатывает.
Несколько долгих минут Моцарт изводит его пальцами – мягко щиплет, оттягивает, постукивает, вырисовывает круги. От этого ощущения почему-то тянет склонить голову, как во время причастия. Лицо пышет жаром. В паху начинает красноречиво давить. Сальери держит зубами край сорочки и надеется, что не выглядит слишком отчаянно-возбужденным.
Будто догадавшись об этой мысли, Вольфганг наклоняется к его уху (руки остаются там, где были). Сальери послушно замирает. Удовлетворённый, Моцарт шепчет:
– Меня всегда поражает, как вы умеете без слов, одним своим видом умолять.
Стыд затапливает лёгкие, делая воздух обжигающе-горячим. Сальери тихо, безнадежно стонет и, забывшись, вздрагивает от смешка рядом с ухом. Тут же исправляется – выпрямляется, замирает. Моцарт мучает его молчанием несколько секунд – для дисциплины – а затем заканчивает:
– Вы можете выглядеть сколь угодно очаровательным, но меня этим не проведешь. Я знаю, как вы выглядите, когда доведены до полного отчаяния. На полумеры мы сегодня не пойдем.
Сальери послушно кивает. Уши пылают.
– Хорошо-о, – довольно тянет Вольфганг. – Тогда приступим. Отдайте мне рубашку.
Сальери размыкает зубы. Вольфганг подхватывает влажную ткань и заводит ее за голову, спуская вниз вместе с рукавами. Сорочка болтается вокруг веревок, делая движения рук ещё более затруднительными. Сальери поводит плечами от ощущения оголенности. Ему не видно, с каким лицом на него смотрит Вольфганг, но Сальери догадывается…
Догадка подтверждается, когда на правом плече расцветает поцелуй – прямо там, где на коже красуется родинка.
Вольфганг мычит под нос мелодию – напоминает одну из шуточных песенок, которые так любят распевать школяры, но внезапно исполненную нежно, перед сном. Следом – грудь Сальери озаряется зелено-голубым светом. Струны привычно загораются в ответ на голос Вольфганга, это уже почти рефлекс. Сальери даже немного неловко за такую отзывчивость, но Моцарт только умиленно улыбается и целует его в ямочку на груди – туда, где линии раньше сплетались в мерцающий бирюзовый клубок, а теперь лишь проходят близко друг к другу.
Это работа Моцарта. Сальери первый, на ком он испытал мастерство движения струн, и в этом есть что-то невыразимо приятное, собственническое. Что бы не произошло между ними – Сальери навсегда останется первым, этого не отобрать.
Губы проходятся вдоль самой яркой линии, до основания шеи. Сальери задушенно выдыхает:
– Когда вы здесь целуете, получается слегка нарциссично. Ваша лучшая работа.
Моцарт отстраняется, хлопает глазами, а затем парирует:
– Когда вы в случайный момент представляете себя «моей работой», а не отдельной личностью – это отдает мазохизмом.
– Туше, – смеётся Сальери, и тут же рвано выдыхает. Справа на груди остаётся розоватый след укуса. Вольфганг весело облизывается.
Он исследует языком все линии чужих струн, целует, ритмично давит кончиком на переплетения, ловя чужие вздохи и вздрагивания. Сальери хочет распластаться на спине и притвориться, что его тут нет, но Моцарт пресекает эту попытку строгим «Сядьте нормально».
Держаться прямо становится еще тяжелее, когда Вольфганг прижимается губами к ребрам и начинает напевать. Струны вспыхивают, с жаром отзываясь на знакомый мотив – уже почти рефлекс. Воздух вырывается из легких со стоном, Сальери запрокидывает голову. Магия внутри искрится, рвется наружу, вступает в резонанс со знакомым голосом. Слабая вибрация от звука вызванная в правильном месте пробирает до костей.
Сальери с трудом держится, позволяя исследовать себя повсюду, затронуть каждый уголок. Поцелуи перемешиваются с влажными касаниями языка, дыхание щекочет случайно и намеренно, укусы заставляют жалобно вздыхать – это Моцарт не может сдержать чувств, но никогда не делает слишком больно. С каждым мгновением он все меньше думает и все больше чувствует, входя в знакомое пластичное состояние. Все, что Сальери может в нем делать – это реагировать. Все, на чем может концентрироваться – это бесконечный поток ощущений, выстроенный в подобранной персонально для него динамической композиции. Вульгарно сравнивать телесные удовольствия с искусством, но сложно не провести параллель: Вольфганг здесь так же уникален, как и в сочинительстве.
Сальери жалеет, что однажды попросил его не торопиться – с тех пор Вольфганг выжимает всё возможное из каждого момента. Если с Сальери нельзя стремительно и резко, значит, нужно заставить его изнывать от желания.
— Люблю, когда вы такой, — шепчет Моцарт.
Конечно, любит.
Капуста с Меркурия Сегодня задумалась о том, есть ли у меня особый ✨авторский✨ стиль, и в чем он выражается Мысли на этот счет, конечно, появились, но я не могу быть обьективна. Очень интересно послушать, что скажете вы? Может, вы заметили повторяющиеся языковые приемы или сюжетные…
Капуста с Меркурия Неожиданно и (надеюсь) приятно: киберпанк ау! Связанную информацию вы можете найти в закрепе 🐱 #mozalieri Моцарт лежит и держит молчание почти час. Шея болит и пульсирует, запястья — не лучше. Остаётся радоваться, что медицинские нормы запрещают ставить…
Капуста с Меркурия Я прошла Диско Эллизиум во второй раз Как же это невероятно + Ким Кицураги стань моим мужем
Моцарт лежит и держит молчание почти час. Шея болит и пульсирует, запястья — не лучше. Остаётся радоваться, что медицинские нормы запрещают ставить более двух имплантов за раз.
Когда пальцы сами по себе тянутся к шраму — тонкая серебристая полоска на фоне воспалённой кожи — он ловит на себе заинтересованный взгляд. Зубы сердито сжимаются. Вольфганг отворачивается к противоположной стене и одергивает руку.
Как будто это заслуга Сальери — что в него смогли запихать кусок металла!
Вольфганг вздыхает и в очередной раз ощупывает шею. Словно вена вздулась. Металл совсем не холодный, даже теплее кожи. Неосторожное движение пальцами щекочется, и он впивается пальцами в ладонь, чтобы только...
— Чешется?
Вольфганг бросает взгляд в его сторону и закатывает глаза:
— А сам как думаешь?
— У меня есть крем с ментолом, — Сальери смотрит на него серьезно, — Должно уменьшить зуд.
Моцарт гордо отворачивается обратно.
Чешется адски, и ещё поднывает, и ещё голова раскалывается после обезбола. Хотя, скорее, от того, что он принял до обезбола. По той же причине внутри вьется это мерзкое слабое чувство. Скорее всего, ему промывали желудок.
Моцарт крутит в голове один и тот же вопрос. Он пытался найти ответ в интернете — это было первое, что он сделал, когда очнулся и мало-мальски осознал свое положение. Безуспешно. Такое надо спрашивать лично, у специалистов, а Вольфганг не знает ни одного специалиста по имплантам. В основном, потому что посылает их всех к черту, стоило только познакомиться.
В конце концов, он не выдерживает.
— Скажи, Антонио... честно скажи. Эти штуки потом можно будет вытащить?
— Импланты? — удивлённо переспрашивает Сальери. — Зачем?
— Ты можешь просто ответить? Да или нет?
— Вольф, это самые безобидные модели. Сканер состояния и предпоследняя версия pro-med. У нас такие после шестнадцати лет массово...
— Это я уже прочитал, — нетерпеливо прерывает его Моцарт. — Можно достать их нахрен из моего тела? Когда я пройду лечение?
Сальери смотрит ему в глаза и молчит. Что он там видит? Вольфганг ждёт, вздыхает, и спрашивает безнадежно:
— Ты ведь можешь сообщить мне эту информацию? Это не часть твоего договора?
Сальери отмирает.
— Нет, кончено нет. Думаю... теоретически это возможно. Импланты заменяют на более новые, иногда ремонтируют. Тогда их, конечно, извлекают.
— Ясно.
Моцарт трет виски и старается не думать о том, как сильно чешутся руки. Как сильно чешется шея. Как сильно хочется просто разодрать всю кожу в клочья...
— К вечеру должно стать легче.
— Я знаю. Мне сказали.
Вольфганг вспоминает воодушевлённое лицо лечащего врача и собственное кислое, зеленоватое отражение в его очках. Чего же врач себе вместо больных глаз протезы не поставил?
Он вздыхает и снова отворачивается к стене. Сальери (мог бы тактично промолчать, но!) ненавязчиво (навязчиво!) напоминает:
— То, что тебе внедрили, никак не влияет на функции твоего тела.
— Я в курсе.
— Только упрощают мониторинг твоего здоровья.
— Мое здоровье не нуждается в мониторинге.
Сальери выгибает бровь. Вольфганг фыркает и небрежно поясняет:
— Может, для вас это в новинку, но в нижних районах люди каждый день теряют сознание от переработок и вредной среды.
— Или от наркотиков. И таурина. Крепкого алкоголя. Табака...
— Я не курю табак.
— О, это значительно улучшает ситуацию, — весело усмехается Сальери.
Моцарт считает до десяти, чтобы не встать и не врезать ему — корпорация затаскает по судам. Все чешется так, что хочется плакать. Вольфганг легонько проводит ногтями по коже, пытаясь успокоить зуд, но это только ухудшает ситуацию.
— Сука, — вырывается само собой. — Блять.
— Может, крем?
— Отьебись от меня со своим кремом! — неожиданно даже для самого себя рычит Вольфганг. — Заебало это все! Я не давал согласия на медицинское вмешательство, я просто достану эту херню с корнем, и пусть зашивают как есть!
Сальери встревоженно привставет на кресле.
— Вольф.
Моцарт царапает запястья со всей силы, как расчёсывал всегда укусы клопов и сдирал корочку с ранок. Там, под полоской металла, приятно пульсирует в ответ. Зуд прекращается, но лишь на секунды. Шрамы требуют, чтобы их продолжали чесать, царапать, раздирать до мяса — есть там действительно мясо, а не кусок "высокотехнологичного мышечного материала". Вольфганг чувствует, как в уголках глаз выступают слезы. Руки дрожат. Он запрокидывает голову, чтобы не видеть, как вдоль серебряной полоски нарастает вторая, алая. Ногти пачкаются в чем-то липком.
В этот момент его хватают за руки.
— Хватит. Прекрати.
— Я сам решу, что делать со своим телом!
— Продолжишь в могилу загонять?
Вольфганг тянет руки на себя, но Сальери сжимает намертво. Не сам, наверняка ведь не сам, откуда бы у него такая сила... Борьба с ним не имеет смысла, только в качестве акта протеста, а Моцарт уже так устал протестовать.
Кожу вдруг схватывает огненное, вяжущее ощущение. Он шипит и смотрит на руки — Сальери обтирает повреждения спиртовой салфеткой. В зубах у него незнакомый зелёный тюбик, справа, на полу, валяется рассыпанная аптечка.
— Свали, — выдыхает Моцарт.
Сальери не отвечает. Салфетка пропитывается блеклыми рыжеватыми пятнами — да он почти ничего не разодрал. Так, чуть повредил стыки.
— Отпусти, — повторяет Вольфганг, раздражённо дёргая на себя. — Сдурел что ли? Я бы не стал себя намеренно ранить. Я едва задел.
— Этого достаточно, чтобы увечья остались на всю жизнь.
— Откуда тебе знать, ты у нас теперь врач?
Сальери не отвечает, только перехватывает его поудобнее за пальцы и начинает втирать в кожу вонючую травяную мазь. Действующие средства передовые, а вот запахи до сих пор аналоговые...
Некоторое время Моцарт пытается выражать протест, но когда боль в руках приглушается, сдается. Сальери чувствует это и осторожно его отпускает, продолжая обрабатывать повреждения. Ментол приятно холожит кожу.
Моцарт ждёт терпеливо, старается медленнее дышать, рассматривает на полу содержимое аптечки Сальери. Дорогие передовые таблетки, умные бинты, порошок для заживления, банка спирта... Кажется, банка спирта была и в его собственной домашней аптечке. Такое лечение они себе могли позволить.
— Надеюсь, в прессу это не утечет, — вздыхает Моцарт в конце концов.
Сальери, сидящий на полу возле его кровати, вопросительно поднимает глаза.
— Я про импланты, — поясняет Моцарт. — Может, получится удалить их до следующего выступления.
— М-м.
Уголок его губ дёргается. Сперва Моцарт не обращает внимания, но затем, когда Сальери встаёт и не глядя в глаза объявляет: "давай сюда шею" — в воздухе повисает странное напряжение. Вольфганг хмурится.
— Пресса же не в курсе?
— О чем?
Сальери смотрит ему через плечо. Сука. О чем, блять, ещё может быть не в курсе пресса?
Антонио протягивает руки к шее, но Моцарт резко отклоняется назад и смотрит в его лицо с вызовом. Сальери поджимает губы, а затем сухо сообщает:
— Ты упал в обморок прямо на сцене. Естественно, это разлетелось.
— Ясно. И теперь ты ликуешь, так? Я же внедрил себе эту хрень в руку, я побежден. Так это подают в новостях?
Сальери молчит несколько секунд, а затем говорит на уровень тише:
— Лично я ничего не сообщал прессе.
— Ага, я так и понял. Но ты уже давал интервью?
Сальери складывает руки на груди и отворачивается.
— Ты давал интервью? По поводу моего состояния и целебной силы медицинской страховки. Что корпорация с радостью возьмёт меня, непутевого, под свое крылышко?
Сальери молчит. Вольфганг смотрит на него и из груди вырывается смех. Слабое тело сводит, кадык начинает вибрировать, раздражая чувствительную кожу, но ему все равно. Вообще плевать.
— Иди в жопу, Антонио, — выплёвывает Вольфганг, снова отворачиваясь к стене. — Реально, иди в жопу.
