Ровно половинка запланированного текста (как половинка парного кулона!) по той чудесной фэнтезийной аушке с магией и струнами, которую мне до сих пор припоминают. Сальери нежный котеночек, участники кайфуют в процессе, NSFW, 0 дабконов из 10.
Сначала Вольфганг ничего не делает: нужно дать Сальери время. Его плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. Белая сорочка чуть измята на локтях, где ее прижимает к телу веревка. Воротник очаровательно топорщится – со связанными руками Сальери не мог бы поправить его, даже если бы видел. А он не видит.
Платок на глазах сделан из шелка, сорочка тоже сделана из шелка. Кажется естественным одевать Сальери в шелк: мягкая, струящаяся ткань нежно гладит кожу при движениях, на теле лежит невесомо, будто ее и вовсе нет, а когда касаешься – пропускает тепло человеческой кожи.
В их первый раз Моцарт говорил, болтал без умолку, обо всем и ни о чем, только бы не дать тревоге Сальери взять над ним верх. Сейчас все изменилось. Сальери теперь спокойно рядом с ним, он не думает сбежать или причинить себе боль. Моцарт молчит и внимательно слушает чужое дыхание – чтобы вовремя прошептать на ухо: «Все хорошо. Ты прекрасен».
Он гладит Сальери по плечам, и спине, мягко целует в висок, в макушку, в кончики пальцев. Хитрая улыбка просачивается сквозь поцелуи и передается Сальери – кончики его губ напрягаются, щеки чуть краснеют. Сальери чувствует: прямо сейчас в голове Вольфганга разворачивается план действий, включающий все его тело целиком. Непредсказуемый план, испытывающий, полный нежности и стыда. Сальери старается держаться спокойно, но дыхание его всегда выдает. Редкий случай, когда Вольфганг слишком внимателен.
Конечно, он замечает перемены. Тянется к уху, обводит кончиком носа раковину, медленно, тихо выдыхает – играется перед тем, как начать говорить. Сальери без слов знает, что это значит: не дергайся, расслабься я не сделаю плохого, только поговорю с тобой. Вольфганг не начинает, пока он не покажет, что готов. Иногда это тяжело, но сейчас что Сальери справляется, и Вольфганг мурлычет на ухо:
– Вижу возбужденные улыбочки. Кто-то в нетерпении?
Сальери ничего не отвечает и лишь пытается подавить смущение. Чужие губы касаются мочки, поднимаются чуть выше. Влажное прикосновение языка заставляет Сальери шумно вздохнуть. Вольфганг довольно хихикает.
– Хорошо. Я понял. Давайте начнем вот с чего...
Пальцы пробегаются от коленей к бёдрам и останавливаются внизу живота. Он поднимает край чужой рубахи и задирает кверху.
– Я помогу вам раздеться. Откройте рот.
Сальери физически чувствует, как кровь приливает к лицу, но выполняет команду. Шелковая ткань скользит по подбородку.
– Будете держать в зубах. Не уроните.
Сальери кусает край своей сорочки, чувствуя, как прохлада щекочет обнаженный живот и грудь. Вольфганг, судя по ощущениям, отклоняется назад – любуется. Затем касается указательным пальцем груди и проводит линию вниз, до самых завязок кюлотов. Когда палец проходит по чувствительной части, Сальери расправляет плечи. Вольфганг улыбается и гладит его ладонью. Там, где ребра кончаются, а бедра ещё не начинаются, кожа трепещет от прикосновений, то судорожно втягиваясь, то расслабляясь. Страх щекотки сильнее щекотки. Вольфганг нагибается, чтобы поцеловать его чуть ниже пупка, туда, где только-только начинается линия темных волос. Смешок непроизвольно вырывается из его груди, и Сальери выгибается в спине, издавая едва слышный вздох – от чужого дыхания идут мурашки.
– Сидите спокойно, – шепчет Моцарт.
Дорожкой поцелуев он поднимается выше, к груди. Обхватывает ладонями талию, ласково проводит вверх, подушечками пальцев останавливается на темных сосках. Сальери сглатывает.
Несколько долгих минут Моцарт изводит его пальцами – мягко щиплет, оттягивает, постукивает, вырисовывает круги. От этого ощущения почему-то тянет склонить голову, как во время причастия. Лицо пышет жаром. В паху начинает красноречиво давить. Сальери держит зубами край сорочки и надеется, что не выглядит слишком отчаянно-возбужденным.
Будто догадавшись об этой мысли, Вольфганг наклоняется к его уху (руки остаются там, где были). Сальери послушно замирает. Удовлетворённый, Моцарт шепчет:
– Меня всегда поражает, как вы умеете без слов, одним своим видом умолять.
Стыд затапливает лёгкие, делая воздух обжигающе-горячим. Сальери тихо, безнадежно стонет и, забывшись, вздрагивает от смешка рядом с ухом. Тут же исправляется – выпрямляется, замирает. Моцарт мучает его молчанием несколько секунд – для дисциплины – а затем заканчивает:
– Вы можете выглядеть сколь угодно очаровательным, но меня этим не проведешь. Я знаю, как вы выглядите, когда доведены до полного отчаяния. На полумеры мы сегодня не пойдем.
Сальери послушно кивает. Уши пылают.
– Хорошо-о, – довольно тянет Вольфганг. – Тогда приступим. Отдайте мне рубашку.
Сальери размыкает зубы. Вольфганг подхватывает влажную ткань и заводит ее за голову, спуская вниз вместе с рукавами. Сорочка болтается вокруг веревок, делая движения рук ещё более затруднительными. Сальери поводит плечами от ощущения оголенности. Ему не видно, с каким лицом на него смотрит Вольфганг, но Сальери догадывается…
Догадка подтверждается, когда на правом плече расцветает поцелуй – прямо там, где на коже красуется родинка.
Вольфганг мычит под нос мелодию – напоминает одну из шуточных песенок, которые так любят распевать школяры, но внезапно исполненную нежно, перед сном. Следом – грудь Сальери озаряется зелено-голубым светом. Струны привычно загораются в ответ на голос Вольфганга, это уже почти рефлекс. Сальери даже немного неловко за такую отзывчивость, но Моцарт только умиленно улыбается и целует его в ямочку на груди – туда, где линии раньше сплетались в мерцающий бирюзовый клубок, а теперь лишь проходят близко друг к другу.
Это работа Моцарта. Сальери первый, на ком он испытал мастерство движения струн, и в этом есть что-то невыразимо приятное, собственническое. Что бы не произошло между ними – Сальери навсегда останется первым, этого не отобрать.
Губы проходятся вдоль самой яркой линии, до основания шеи. Сальери задушенно выдыхает:
– Когда вы здесь целуете, получается слегка нарциссично. Ваша лучшая работа.
Моцарт отстраняется, хлопает глазами, а затем парирует:
– Когда вы в случайный момент представляете себя «моей работой», а не отдельной личностью – это отдает мазохизмом.
– Туше, – смеётся Сальери, и тут же рвано выдыхает. Справа на груди остаётся розоватый след укуса. Вольфганг весело облизывается.
Он исследует языком все линии чужих струн, целует, ритмично давит кончиком на переплетения, ловя чужие вздохи и вздрагивания. Сальери хочет распластаться на спине и притвориться, что его тут нет, но Моцарт пресекает эту попытку строгим «Сядьте нормально».
Держаться прямо становится еще тяжелее, когда Вольфганг прижимается губами к ребрам и начинает напевать. Струны вспыхивают, с жаром отзываясь на знакомый мотив – уже почти рефлекс. Воздух вырывается из легких со стоном, Сальери запрокидывает голову. Магия внутри искрится, рвется наружу, вступает в резонанс со знакомым голосом. Слабая вибрация от звука вызванная в правильном месте пробирает до костей.
Сальери с трудом держится, позволяя исследовать себя повсюду, затронуть каждый уголок. Поцелуи перемешиваются с влажными касаниями языка, дыхание щекочет случайно и намеренно, укусы заставляют жалобно вздыхать – это Моцарт не может сдержать чувств, но никогда не делает слишком больно. С каждым мгновением он все меньше думает и все больше чувствует, входя в знакомое пластичное состояние. Все, что Сальери может в нем делать – это реагировать. Все, на чем может концентрироваться – это бесконечный поток ощущений, выстроенный в подобранной персонально для него динамической композиции. Вульгарно сравнивать телесные удовольствия с искусством, но сложно не провести параллель: Вольфганг здесь так же уникален, как и в сочинительстве.
Сальери жалеет, что однажды попросил его не торопиться – с тех пор Вольфганг выжимает всё возможное из каждого момента. Если с Сальери нельзя стремительно и резко, значит, нужно заставить его изнывать от желания.
— Люблю, когда вы такой, — шепчет Моцарт.
Конечно, любит.