#mozalieri
Моцарт лежит и держит молчание почти час. Шея болит и пульсирует, запястья — не лучше. Остаётся радоваться, что медицинские нормы запрещают ставить более двух имплантов за раз.
Когда пальцы сами по себе тянутся к шраму — тонкая серебристая полоска на фоне воспалённой кожи — он ловит на себе заинтересованный взгляд. Зубы сердито сжимаются. Вольфганг отворачивается к противоположной стене и одергивает руку.
Как будто это заслуга Сальери — что в него смогли запихать кусок металла!
Вольфганг вздыхает и в очередной раз ощупывает шею. Словно вена вздулась. Металл совсем не холодный, даже теплее кожи. Неосторожное движение пальцами щекочется, и он впивается пальцами в ладонь, чтобы только...
— Чешется?
Вольфганг бросает взгляд в его сторону и закатывает глаза:
— А сам как думаешь?
— У меня есть крем с ментолом, — Сальери смотрит на него серьезно, — Должно уменьшить зуд.
Моцарт гордо отворачивается обратно.
Чешется адски, и ещё поднывает, и ещё голова раскалывается после обезбола. Хотя, скорее, от того, что он принял до обезбола. По той же причине внутри вьется это мерзкое слабое чувство. Скорее всего, ему промывали желудок.
Моцарт крутит в голове один и тот же вопрос. Он пытался найти ответ в интернете — это было первое, что он сделал, когда очнулся и мало-мальски осознал свое положение. Безуспешно. Такое надо спрашивать лично, у специалистов, а Вольфганг не знает ни одного специалиста по имплантам. В основном, потому что посылает их всех к черту, стоило только познакомиться.
В конце концов, он не выдерживает.
— Скажи, Антонио... честно скажи. Эти штуки потом можно будет вытащить?
— Импланты? — удивлённо переспрашивает Сальери. — Зачем?
— Ты можешь просто ответить? Да или нет?
— Вольф, это самые безобидные модели. Сканер состояния и предпоследняя версия pro-med. У нас такие после шестнадцати лет массово...
— Это я уже прочитал, — нетерпеливо прерывает его Моцарт. — Можно достать их нахрен из моего тела? Когда я пройду лечение?
Сальери смотрит ему в глаза и молчит. Что он там видит? Вольфганг ждёт, вздыхает, и спрашивает безнадежно:
— Ты ведь можешь сообщить мне эту информацию? Это не часть твоего договора?
Сальери отмирает.
— Нет, кончено нет. Думаю... теоретически это возможно. Импланты заменяют на более новые, иногда ремонтируют. Тогда их, конечно, извлекают.
— Ясно.
Моцарт трет виски и старается не думать о том, как сильно чешутся руки. Как сильно чешется шея. Как сильно хочется просто разодрать всю кожу в клочья...
— К вечеру должно стать легче.
— Я знаю. Мне сказали.
Вольфганг вспоминает воодушевлённое лицо лечащего врача и собственное кислое, зеленоватое отражение в его очках. Чего же врач себе вместо больных глаз протезы не поставил?
Он вздыхает и снова отворачивается к стене. Сальери (мог бы тактично промолчать, но!) ненавязчиво (навязчиво!) напоминает:
— То, что тебе внедрили, никак не влияет на функции твоего тела.
— Я в курсе.
— Только упрощают мониторинг твоего здоровья.
— Мое здоровье не нуждается в мониторинге.
Сальери выгибает бровь. Вольфганг фыркает и небрежно поясняет:
— Может, для вас это в новинку, но в нижних районах люди каждый день теряют сознание от переработок и вредной среды.
— Или от наркотиков. И таурина. Крепкого алкоголя. Табака...
— Я не курю табак.
— О, это значительно улучшает ситуацию, — весело усмехается Сальери.
Моцарт считает до десяти, чтобы не встать и не врезать ему — корпорация затаскает по судам. Все чешется так, что хочется плакать. Вольфганг легонько проводит ногтями по коже, пытаясь успокоить зуд, но это только ухудшает ситуацию.
— Сука, — вырывается само собой. — Блять.
— Может, крем?
— Отьебись от меня со своим кремом! — неожиданно даже для самого себя рычит Вольфганг. — Заебало это все! Я не давал согласия на медицинское вмешательство, я просто достану эту херню с корнем, и пусть зашивают как есть!
Сальери встревоженно привставет на кресле.
— Вольф.
Моцарт царапает запястья со всей силы, как расчёсывал всегда укусы клопов и сдирал корочку с ранок. Там, под полоской металла, приятно пульсирует в ответ. Зуд прекращается, но лишь на секунды. Шрамы требуют, чтобы их продолжали чесать, царапать, раздирать до мяса — есть там действительно мясо, а не кусок "высокотехнологичного мышечного материала". Вольфганг чувствует, как в уголках глаз выступают слезы. Руки дрожат. Он запрокидывает голову, чтобы не видеть, как вдоль серебряной полоски нарастает вторая, алая. Ногти пачкаются в чем-то липком.
В этот момент его хватают за руки.
— Хватит. Прекрати.
— Я сам решу, что делать со своим телом!
— Продолжишь в могилу загонять?
Вольфганг тянет руки на себя, но Сальери сжимает намертво. Не сам, наверняка ведь не сам, откуда бы у него такая сила... Борьба с ним не имеет смысла, только в качестве акта протеста, а Моцарт уже так устал протестовать.
Кожу вдруг схватывает огненное, вяжущее ощущение. Он шипит и смотрит на руки — Сальери обтирает повреждения спиртовой салфеткой. В зубах у него незнакомый зелёный тюбик, справа, на полу, валяется рассыпанная аптечка.
— Свали, — выдыхает Моцарт.
Сальери не отвечает. Салфетка пропитывается блеклыми рыжеватыми пятнами — да он почти ничего не разодрал. Так, чуть повредил стыки.
— Отпусти, — повторяет Вольфганг, раздражённо дёргая на себя. — Сдурел что ли? Я бы не стал себя намеренно ранить. Я едва задел.
— Этого достаточно, чтобы увечья остались на всю жизнь.
— Откуда тебе знать, ты у нас теперь врач?
Сальери не отвечает, только перехватывает его поудобнее за пальцы и начинает втирать в кожу вонючую травяную мазь. Действующие средства передовые, а вот запахи до сих пор аналоговые...
Некоторое время Моцарт пытается выражать протест, но когда боль в руках приглушается, сдается. Сальери чувствует это и осторожно его отпускает, продолжая обрабатывать повреждения. Ментол приятно холожит кожу.
Моцарт ждёт терпеливо, старается медленнее дышать, рассматривает на полу содержимое аптечки Сальери. Дорогие передовые таблетки, умные бинты, порошок для заживления, банка спирта... Кажется, банка спирта была и в его собственной домашней аптечке. Такое лечение они себе могли позволить.
— Надеюсь, в прессу это не утечет, — вздыхает Моцарт в конце концов.
Сальери, сидящий на полу возле его кровати, вопросительно поднимает глаза.
— Я про импланты, — поясняет Моцарт. — Может, получится удалить их до следующего выступления.
— М-м.
Уголок его губ дёргается. Сперва Моцарт не обращает внимания, но затем, когда Сальери встаёт и не глядя в глаза объявляет: "давай сюда шею" — в воздухе повисает странное напряжение. Вольфганг хмурится.
— Пресса же не в курсе?
— О чем?
Сальери смотрит ему через плечо. Сука. О чем, блять, ещё может быть не в курсе пресса?
Антонио протягивает руки к шее, но Моцарт резко отклоняется назад и смотрит в его лицо с вызовом. Сальери поджимает губы, а затем сухо сообщает:
— Ты упал в обморок прямо на сцене. Естественно, это разлетелось.
— Ясно. И теперь ты ликуешь, так? Я же внедрил себе эту хрень в руку, я побежден. Так это подают в новостях?
Сальери молчит несколько секунд, а затем говорит на уровень тише:
— Лично я ничего не сообщал прессе.
— Ага, я так и понял. Но ты уже давал интервью?
Сальери складывает руки на груди и отворачивается.
— Ты давал интервью? По поводу моего состояния и целебной силы медицинской страховки. Что корпорация с радостью возьмёт меня, непутевого, под свое крылышко?
Сальери молчит. Вольфганг смотрит на него и из груди вырывается смех. Слабое тело сводит, кадык начинает вибрировать, раздражая чувствительную кожу, но ему все равно. Вообще плевать.
— Иди в жопу, Антонио, — выплёвывает Вольфганг, снова отворачиваясь к стене. — Реально, иди в жопу.