Я конечно же НЕ думаю над каждой аушкой по моцарту, потому что у меня есть ээээ (читает по бумажке) лич-на-я жизнь. Да.

Шли четвертые сутки, как они сошли с исходного маршрута. Вторые сутки – как перевели корабль на режим энергосбережения. И первый день, как Сальери понял, что начинает нервничать больше положенного. 

Атмосфера складывалась действительно жуткая: сигнал SOS транслировался без остановки, камеры показывали нескончаемую, мутную серость, корабль плавал в туманности, лишь изредка показываясь наружу. В такие моменты экран на несколько коротких минут покрывался точками-ориентирами. Становилось видно звёзды. Команда запускала анализ горизонта, но сканер раз за разом выдавал один результат: ошибка. Звездный отпечаток не совпадал ни с одной фотографией в базе данных. Они потерялись.

А сегодня с утра Вольфганг совершил вылазку наружу – пытался починить удалённую камеру, с помощью которой они надеялись обследовать пространство вокруг, не тратя топливо на перемещение целого корабля. Вернулся раненый – в тумане в него врезался астероид, нарушил герметичность костюма, раскроил плечо. Как раз зашивая его рану Сальери понял, что переживает больше, чем это позволено врачу в подобной экспедиции. Намного больше.

Обед Вольфганг пропустил – предположительно, отсыпался после анестезии. Ужин тоже...

– С кэпом все плохо? – спросил да Понте, когда обнаружил нетронутый контейнер.

– Должен был прийти в себя, – ответил Сальери тихо, а затем, не удержавшись, вздохнул: – Если мы останемся ещё и без капитана…

– У тебя же есть ампулы с ядом в аптечке?

Сальери нахмурился.

– Лоренцо, об этом ещё рано думать.

– А мне эта мысль внушает спокойствие. Я лучше умру от моментального яда, чем от голода. Или холода. Или нехватки кислорода – смотря, что быстрее нас прикончит, когда выгорит все топливо.

Самое страшное – да Понте говорил это спокойно. Бороться с паникой Сальери умел, на этот случай в аптечке были успокоительные. Бороться с унынием, да ещё и в такой атмосфере…

– Я пойду его проверю, – вздохнул Антонио, вставая с кресла.

– Я думал, до ночи Наннерль с ним сидит.

– Она не врач. И ей тяжело постоянно видеть его больным – личный интерес.

– А у тебя личного интереса нет?

Уже стоя в дверях, Сальери обернулся и посмотрел на него жёстко.

– Нет. Между нами все нормально. 

***

Коридоры мигали энергосберегающей подсветкой. Длинные, узкие, темные, жуткие. Здесь и при свете было неуютно, а сейчас – все равно что фильм ужасов. 

Сальери постучался в дверь. Врачебный пропуск давал доступ во все жилые комнаты, но он из соображений приличия предпочитал стучаться. Вольфганг бы стучаться не стал – но это дело его.

Дверь после стука не разблокировалась.

Сальери подождал ещё пару секунд для приличия и все же приложил карту. Загорелся зелёный огонек, щёлкнул замок, металлическая пластина отъехала в сторону.

Он вошёл внутрь и обнаружил, что кровать пустует. Наннерль спала, приложившись лбом к столу. Сальери растряс ее за плечо.

– Где он?

Вопрос слишком встревоженный. Опять, как всегда.

– Кто? А… Не знаю, ушел…

Ее голос звучал сонно, почти безжизненно. Сальери склонился ближе и заглянул в глаза. Наннерль никак не отреагировала. Неприятная догадка заставила его скривить лицо.

– Сколько таблеток ты приняла?

– А? 

– Наннерль, ты соблюдаешь дозу успокоительного?

– Оно же все равно без рецепта…

Сальери цыкнул.

– Сколько?

– Не помню… шесть?

– Ясно. Отдай банку, пожалуйста. С этого момента я буду выдавать все лекарства лично. 

– Оке-е-ей, – она полопала себя по карманам и протянула банку. Даже по внешнему виду стало ясно, что здесь меньше положенного. Сальери мысленно обругал себя.

– А куда ушел Вольфганг?

– Хотел глянуть что-то в багажном. Типа… я не помню.

– Блестяще…

– Он будет рад тебя видеть, – сказала вдруг Наннерль. – Он только о тебе и говорил. Пока не убежал.

– В его состоянии лучше не бегать, – фыркнул Сальери, удаляясь в коридор.

– Ему лучше! – крикнула вдогонку Наннерль, но это, вероятно, было последствием успокоительного – ни при каком раскладе событий Вольфгангу не могло стать лучше так быстро.