Последнее лето

1
Убираю сено в снопы.
Скоро гроза, и придётся бросать
все работы, бежать,
как дети и хрупкие девушки
от шёлкового шмеля.

Переношу снопы в тачку.
Кладу, утрамбовываю,
перебираю травинки.
Попадаются:
высыхающий розовый клевер,
деревянные щепки,
невидимая крапива
(жжёт, как шмелиный укус),
пряди седеющей тимофеевки,
небесного цвета цикорий,
ломкие дубовые листья,
хрустящие в холодных руках
предосеннего белого дня.

Между цепкими зубцами граблей
затерялся обрывок холста.
Беру, разворачиваю.
Кажется, я нашла
фрагмент неизвестной картины
Питера Брейгеля:

на фоне горящей земли
летят шмели.

2
Друг! Ты видишь, меня покрывает испанский стыд.
Может, вру, но за Брейгеля поручусь, хоть нарвусь на упрёки:
он был бы счастлив своё полотно посвятить
нашей эпохе.

Счастье художника – взглядом хватать, сжимать,
словно холку коня в галопе, картину мира.
От мезозойских сосен до вавилонских громад,
до последнего Валтасарова пира.

Этот художник запечатлел бы тут
наши ссоры, позоры, борения, сны и войны,
и была бы сама картина как Страшный Суд.
Только Брейгеля нет.
Без него, конечно, спокойней.

Скоро гроза. Буран орлом поднялся.
На фрагменте шмели гудят, как библейская саранча.
От их гула, от новостей, от предвкушенья конца
на бесценный обрывок я проливаю чай.

3
А под соснами розовый храм.
Я ходила сюда много лет.
Этим утром пришла, как всегда.

За окном разгуделись шмели.
Брейгель наспех последний этюд
оставляет на кромке холста:
набросал перелесок, траву,
за оградой – сторожку и храм.

А шмели всё гудят и гудят.

Мы на клиросе громко поём.
Голоса утекают водой
вверх по ровным воздушным столпам.

Мы как будто стоим у реки.
Её струи, бликуя, дрожат,
наши лица, рубашки, сердца
ловят отсветы солнечных вод.

... А когда все шмели догудят,
я на белой церковной стене
прочитаю спокойно с листа:

«Бу́ди и́мя Госпо́дне
благослове́нно
от ны́не и до ве́ка».

08.2026