Дорогой Лорка,

Эти письма будут так же временны, как наша поэзия постоянна. Они станут той массой, тем излишком, которого требуют мои современники с кислыми желудками, чтобы проглотить и переварить чистое слово. Мы исчерпаем здесь всю риторику, чтобы она не появилась в наших стихах. Пусть её потребляют абзац за абзацем, день за днём, пока ничего от неё не останется в нашей поэзии и ничего от нашей поэзии не останется в ней. Именно потому, что эти письма необязательны, их и нужно писать.

В своём последнем письме я говорил о традиции. Глупцы, читающие эти письма, сочтут, что под этим мы подразумеваем то, что в последнее время, похоже, означает традиция — историческое лоскутное одеяло (сшитое ли из цитат Елизаветинской эпохи, путеводителей по родному городу поэта или из смутных кусочков магии, изданных «Пантеоном»), призванное прикрыть наготу голого слова. Но традиция означает гораздо больше. Она означает поколения разных поэтов в разных странах, терпеливо пересказывающих одну и ту же историю, пишущих одно и то же стихотворение, обретая и теряя что-то с каждой трансформацией, но, разумеется, ничего по-настоящему не теряя. Это не имеет ничего общего со спокойствием, классицизмом, темпераментом или чем-либо ещё. Изобретение — лишь враг поэзии.

Посмотри, насколько слаба проза. Я изобретаю такое слово, как изобретение. Эти абзацы могли бы быть переведены, преобразованы цепочкой из пятидесяти поэтов на пятьдесят языков, и они всё равно остались бы временными, неверными, неспособными породить сущность хотя бы одного образа. Проза изобретает — поэзия раскрывает.

Сумасшедший разговаривает сам с собой в соседней комнате. Он говорит прозой. Вскоре я пойду в бар, и там один или два поэта заговорят со мной, и я с ними, и мы будем пытаться уничтожить друг друга или привлечь друг друга или даже выслушать друг друга, и ничего не произойдёт, потому что мы будем говорить прозой. Я вернусь домой пьяный и неудовлетворённый, лягу спать, и мои сны будут прозой. Даже подсознание недостаточно терпеливо для поэзии.

Ты мёртв, а мёртвые очень терпеливы.

С любовью,
Джек