Механическое пианино

Читать приятнее, чем писать, пусть тут теперь будут любимые тексты.

ВИНОГРАДНИК

Сижу под портиком и смотрю на травы, которые уходят в глубины земли, на тихо разливающуюся зелень, на то, как у меня над головой, вокруг меня смыкаются мягкие или дерзко тянущиеся ввысь холмы; вдруг замечаю небольшой ровный участок, почти квадратный, которого прежде не видел, - крохотный, уютный, таинственный виноградник. Каждая лоза как будто выписана, дышит силой и красотой — издалека они только угадываются, но все-таки зримы, говорят со мной — так бывает, когда лицо, рот или что-то еще выглядит пронзительно нежным, словно погруженным в сон, шея склоняется — смотришь, и невольно сжимается сердце. В это мгновение я в себе, в тебе, во всем и одновременно далеко от всего, всем довольный. Я в самом себе - собранный воедино, сгустившийся, я прощаю себя, разрешаю себе сказать «да», свертываюсь внутри жизни, доверчиво прячусь в ней, но жизнь как будто продолжает давить извне и изнутри меня самого — и вот меня выбрасывает наружу, выносит из всего и ничего, в зелень, к недостижимым холмам, к их бесконечной череде.

Андреа Дзандзотто. Перевод с итальянского Анны Ямпольской. «Носорог», 2025.

Последний год в основном читаю антропологов, и очень мало пишу. Потому что любое наблюдение, как только за него берусь, кажется чрезмерным упрощением. Не хочется описывать происходящие процессы через уже существующие нарративы, это уже случилось и это уже назвали, интересует то, что мы можем увидеть своими глазами, стараясь выпрыгнуть из всех культурных рамок. И тут читая введение к книге «Заря всего: Новая история человечества» антрополога Дэвида Грэбера и археолога Дэвида Уэнгроу нашла фрагмент, который отчасти вдохновил меня не бояться писать снова.

“Социальная теория неизбежно предполагает определенное упрощение. Например, почти про любое действие человека можно сказать, что в нем есть политический, экономический, психо-сексуальный аспект и так далее. По большей части социальная теория — игра, в которой мы делаем вид, просто ради дискуссии, что существует лишь какой-то один из этих аспектов. По сути, мы сводим всё к карикатуре, и это позволяет нам выявить закономерности, которые в противном случае остались бы невидимыми. В результате весь настоящий прогресс в социальных науках стал возможен благодаря тем, кому хватало смелости говорить вещи, в конечном приближении слегка нелепые: работы Карла Маркса, Зигмунда Фрейда или Клода Леви-Стросса — это лишь несколько характерных примеров. Нужно упростить мир, чтобы открыть в нем что-то новое. Проблема возникает, когда открытие давно совершено, а мы продолжаем упрощать.”

Сама книга — попытка перечитать последние 30 000 лет истории человечества, опираясь на архивную работу, археологические раскопки и дискуссии авторов. Исследование начинается с интереса к вопросу о том, что такое равенство и неравенство, как появились эти понятия, было ли когда-нибудь равенство вообще и действительно ли люди эгоистичны и властны по природе. Книга строится на попытке мыслить историю нелинейно, опираясь на связь между дисциплинами, раскрывая мифы о нашем прошлом и создавая новые предположения о том, как могут быть прочитаны археологические находки. Особенно ценно это создание взглядов на прошлое, которые ставят под сомнение универсальность наших привычных убеждений — того, что мы считаем «естественным» порядком вещей. Это то, ради чего, мне кажется, и стоит читать и писать: не чтобы найти правильный нарратив и следовать ему, а чтобы увидеть, как много нарративов было возможно.

фотографии из книги «The Mushroom at the end of the world»

Читаю «Гриб на краю света» антрополога Анны Лёвенхаупт Цзин — это книга об исследовании неопределенности и условий прекарности, то есть жизни без обещаний устойчивости (сама авторка). Она изучает жизнь грибов мацутаке, и связи людей, экономических систем, которые появились\проявились с этим грибом; и ищет свое определение капитализма через полевой опыт.

Зацепил пример с историей появления штрих-кодов и как это (не)повлияло на условия труда.

Штрих-код делает товар читабельным для программы и склада, а его прошлое — невидимым —кто и в каких условиях его произвёл, какой ценой для людей и природы. В эту слепую зону могут вшиваться принуждение к труду, варварская добыча ресурсов, и отсутствие какой-либо защиты прав рабочих.

Потому что чем точнее учёт и логистика, тем меньше крупным сетям нужно контролировать сам процесс производства. Достаточно, чтобы товар прошёл по системе и попал на склад — проверка сканером — и чужой, добытый в самых разных обстоятельствах труд мгновенно переведён в капиталистические запасы. Это и есть масштабируемость розницы: она растет за счет техники учета, не требуя, чтобы производство где-то далеко становилось таким же масштабируемым. Пусть там кипит немасштабируемое разнообразие — со всеми местными хитростями, рисками и низкой оплатой труда.

В пример авторка приводит корпорацию Walmart, которая годами выжимает из поставщиков всё более низкие цены — и тем толкает их к ухудшению условий труда и к разрушительным технологиям. Насилие и загрязнение в таком режиме превращаются в прибыль.

Капитализм в этом смысле живёт переводом —постоянно присваивает ценности, созданные иными способами — нередко грязными и насильственными — и превращает их в прибыль. Глобальные цепочки поставок, стандарты учета и штрих-коды делают этот перевод быстрым и чистым для отчетов, скрывая грязную сторону производства. Так получается, что чаще всего мировые каналы снабжения поощряют принудительный труд, токсичные заменители в продуктах и безответственное обращение с природой.

сны в east village.

комната-стол с распахнутым белым окном. сижу напротив улицы, маскароны Пан/сатира и Аполлона смотрят на меня в упор.

— ты сходила в бассейн?
— нет, я спала.
— что тебе снилось?

зеленые холмы и дома из желтой глины. еду на поезде на край устья, поезд останавливается, спускаюсь к рельсам, закат обжигает дома из красной глины.

— а тебе что снилось?

во время сонного паралича из угла комнаты на него залез маленький черт, может гоблин. он вспомнил что это сон и гоблин медленно слез с него, обнял на прощание. он выпил на ужин литр айрана, и утром выпил литр айрана с буреком. это лучший завтрак, сказал демиан. но может лучше лишь ракия с кофе и сигаретой.

на первый урок лиза принесла подруге сон. белая коза прыгнула на нее и разрывала кишки, желудок, печень. как кухарка готовя бурек детям в саду.

Дорогой Лорка,

Эти письма будут так же временны, как наша поэзия постоянна. Они станут той массой, тем излишком, которого требуют мои современники с кислыми желудками, чтобы проглотить и переварить чистое слово. Мы исчерпаем здесь всю риторику, чтобы она не появилась в наших стихах. Пусть её потребляют абзац за абзацем, день за днём, пока ничего от неё не останется в нашей поэзии и ничего от нашей поэзии не останется в ней. Именно потому, что эти письма необязательны, их и нужно писать.

В своём последнем письме я говорил о традиции. Глупцы, читающие эти письма, сочтут, что под этим мы подразумеваем то, что в последнее время, похоже, означает традиция — историческое лоскутное одеяло (сшитое ли из цитат Елизаветинской эпохи, путеводителей по родному городу поэта или из смутных кусочков магии, изданных «Пантеоном»), призванное прикрыть наготу голого слова. Но традиция означает гораздо больше. Она означает поколения разных поэтов в разных странах, терпеливо пересказывающих одну и ту же историю, пишущих одно и то же стихотворение, обретая и теряя что-то с каждой трансформацией, но, разумеется, ничего по-настоящему не теряя. Это не имеет ничего общего со спокойствием, классицизмом, темпераментом или чем-либо ещё. Изобретение — лишь враг поэзии.

Посмотри, насколько слаба проза. Я изобретаю такое слово, как изобретение. Эти абзацы могли бы быть переведены, преобразованы цепочкой из пятидесяти поэтов на пятьдесят языков, и они всё равно остались бы временными, неверными, неспособными породить сущность хотя бы одного образа. Проза изобретает — поэзия раскрывает.

Сумасшедший разговаривает сам с собой в соседней комнате. Он говорит прозой. Вскоре я пойду в бар, и там один или два поэта заговорят со мной, и я с ними, и мы будем пытаться уничтожить друг друга или привлечь друг друга или даже выслушать друг друга, и ничего не произойдёт, потому что мы будем говорить прозой. Я вернусь домой пьяный и неудовлетворённый, лягу спать, и мои сны будут прозой. Даже подсознание недостаточно терпеливо для поэзии.

Ты мёртв, а мёртвые очень терпеливы.

С любовью,
Джек

Апичатпонг Вирасетхакул (Apichatpong Weerasethakul) «Кладбище блеска» (2015) — заснувшие навечно солдаты сражаются в замке королей, пока их тела неподвижно уложенные рядом, немеют в бывшей школе, которая стала госпиталем.
Женщина приходит их навестить, берет за руку и читает сны родственникам.

«Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни» (2010) — на веранде ночью под луной сидят за столом: дух умершей жены, одичавший в тропиках сын, сестра жены и фермер, который чувствует близость собственной смерти.

Ё Сиу Хуа (Yeo Siew Hua) «Воображаемая земля» (2018) — трудовые мигранты расширяют берега Сингапура из малайзийского и индонезийского песка. Страдающий от бессонницы, каждый вечер режется в контру, периодически рассматривая девушку через аквариум с рыбками. Он говорит, что умер во сне, и был счастлив.