Материк ТВ

Начало

Окажись этот разговор перед русским зрителем, ему пришлось бы признать, что о войне, которую он считает священной, правильнее говорил британец, а не американский «друг России».

В этом и состоит искусство отбора: каждое слово подлинно, ложна только сложенная из них картинка, и никакая проверка фактов не поймает того, кто ничего не выдумал, а лишь выбрал нужное. Карлсон необходим в этой картине как внешний авторитет, и потому год за годом из американского изоляциониста лепится союзник, хотя сам он этой роли никогда на себя не брал.

Обиднее всего, что вместе с неудобными фактами наши медиа пропустили важное. Довод, на который Рис-Моггу нечего было бы ответить: о бомбардировках Белграда без мандата ООН и об отторжении Косово, никак не уживающемся с его культом неприкосновенности границ, в разговоре так и не прозвучал, и в Москве этого никто не заметил, потому что искали яркие заголовки, а не доводы.

Платит за эту выборочную правду не противник, а свой читатель. Его годами убеждают, что за океаном у России есть друзья, которых на самом деле нет, и когда интересы США того потребуют и Карлсон развернётся в другую сторону, наш зритель и читатель окажется к этому не готов. Изоляционизм не дружествен России, он равнодушен ко всем и с одинаковой лёгкостью оборачивается против Киева и против Москвы. Читатель, знающий британского оппонента лишь в пересказе, где тот покорно соглашается с удобным для наших редакций выводом, не сможет с ним спорить, а общество, которому показывают одни подтверждения его правоты, разучивается её доказывать.

Стране, ведущей долгое противостояние, жизненно необходима аудитория, способная выдержать полную картину, а медиа, подменяющие её утешительным монтажом и вырывающие из контекста яркие цитаты, ослабляют тех, кого берутся защищать.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Карлсон в русском пересказе

Сегодня российский читатель мог узнать об одном и том же интервью три разные вещи, в зависимости от того, где ему довелось об этом прочитать. На сайте РИА Новости Такер Карлсон смеялся над британской армией, в телеграм-канале того же агентства был уверен, что Украина распродала бы ядерное оружие ради наживы, а на Первом канале с ним в этом соглашался и британский собеседник. Все три новости основаны на одном разговоре, и ни одна не рассказывает, о чём он был.

А разговор этот куда интереснее своих отражений. Карлсон приехал в английское поместье сэра Джейкоба Рис-Могга, консерватора старой школы, призывающего соотечественников готовиться к войне с Россией, и больше часа спорил с ним о том, стоят ли чужие границы британских жизней. Спорили два правых, говорящих на одном языке суверенитета и христианской морали: один верил, что мир держится на неприкосновенности государств и потому за Украину надо стоять, другой не видел причин посылать сыновей умирать за землю в тысячах километров от дома. Они сцеплялись из-за Будапештского меморандума и Хиросимы, перебивали друг друга, неожиданно сходились в защите свободы слова, и к концу разговора стало ясно, что ни один из них не говорит от имени России.

Наутро от этого спора в отечественных лентах осталась одна цифра. Сайт РИА Новости, а за ним «Лента», «Рамблер», «Ридус» и новости Mail рассказали, как Карлсон сравнил девятнадцать тысяч готовых к бою британских солдат с полуторамиллионной русской армией и как Рис-Могг признал оборонный бюджет своей страны мизерным. Реплика действительно прозвучала, и в этом сила подобного приёма: вынутая из часового спора, она перестаёт быть чьим-то доводом и становится приговором. «Лента» довершила дело, поставив заметку рядом с предупреждением российского посольства об ответе Лондону всеми имеющимися средствами, и смысл новости определила уже не цитата, а то, что оказалось возле неё: британцы грозят, а над ними смеётся даже американец.

Телеграм-канал того же агентства выбрал другую реплику и обошёлся с ней бережнее, но не честнее. Слова о ядерном оружии приписаны там одному Карлсону, как и было, однако выражался он осторожнее: Украина, возможно, уже продала бы такой арсенал сомнительным покупателям. В посте «возможно» исчезло, зато появилась нажива, о которой Карлсон не говорил, и пропал ответ Рис-Могга, тут же назвавшего это неправдой. Слова сдвинулись едва заметно, но вместе с оговоркой из них ушло сомнение, а вместе с возражением исчез и спор.

Первый канал не стал деликатничать и в своем репортаже сообщил, что к этому выводу пришли оба собеседника, так что британскому политику приписали мнение, против которого он прямо возражал.

За кадром прежде всего остался сам Карлсон, и его взгляд на войну держится не на сочувствии России, а на равнодушии ко всему, что лежит за пределами интересов США. Он говорит Рис-Моггу, что судьба Украины никогда его не заботила, спокойно допускает, что Китай рано или поздно возьмёт Тайвань, и видит в Украине страну, которой всё равно будут управлять извне, из Москвы или из Вашингтона. Право России на сферу влияния он признаёт так же, как признал бы его за любой ядерной державой, не из уважения к её правоте, а из нежелания платить жизнями американцев за чужие границы, и Россия для него ровно так же безразлична, как Украина.

Не услышал русский зритель и собеседника Карлсона, а ему было что сказать: что экономика России, по его подсчётам, меньше британской, что страна растратила свои богатства в коррупции, что Путин своим ударом сам выковал украинскую нацию из народа, до 2022 года говорившего в значительной мере по-русски. С этими доводами можно и нужно спорить, но для этого их надо знать, а этой возможности нашему читателю не дали.

Совсем не дошёл до экранов эпизод, ради которого интервью стоило бы смотреть целиком. Добрую четверть часа Карлсон доказывал, что Британии не стоило воевать с Гитлером: вторжение в Польшу проистекало из версальских обид Германии и что Гитлер войны с Англией не хотел, а Рис-Могг, тот самый ястреб, защищал эту войну как схватку добра со злом.

Далее

Начало

Нагляднее всего эта избирательность видна в самой Чехии. Страна, которую Германия в 1938 году расчленила, а в 1939-м целиком превратила в протекторат, давно живёт с ней в согласии, скреплённом совместной декларацией 1997 года, и никому в Праге не приходит в голову говорить о вековечной германской агрессивности. Зато август 1968 года остаётся в чешской памяти русским преступлением, хотя в Чехословакию тогда вошли и польские, и венгерские, и болгарские войска, и Польша с Венгрией во второй раз за тридцать лет оказались на её земле непрошеными. Германское покаяние было принято и расчленение Чехословакии решили оставить в прошлом, тогда как советское, прозвучавшее в декабре 1989 года, когда Москва вместе с другими участниками Варшавского договора осудила вторжение, словно растворилось в воздухе.

Всё это давно известно, опубликовано и не оспаривается серьёзными историками, и потому отсутствием данных или незнанием избирательность нынешней памяти объяснить невозможно. Перед нами работа не фальсификатора, а грамотного редактора: ни один факт не подделан, но из общей канвы исторического рассказа изъяты все противоречащие «правильному» нарративу эпизоды и нужный вывод в головах рождается сам.

Европе, строящей свою политическую идентичность вокруг образа вечной угрозы с востока, требуется прошлое, в котором эта угроза существовала всегда, а собственная причастность к катастрофе растворена в абстрактных «трагических ошибках умиротворения». Россия в такой конструкции нужна не как участник истории, а как её неизменный виновник, и потому любой эпизод, ставящий её в один ряд с другими, переписывается в тот, где она единственная.

Отредактированная таким образом история перестаёт быть памятью о войне, превращаясь в орудие, нацеленное в одну сторону. Чем тщательнее вычищено прошлое, тем увереннее звучит приговор, который на самом деле выносят России сегодняшней.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Избирательная память

Восемьдесят восемь лет назад, 1 октября 1938 года, германские войска перешли чехословацкую границу и начали занимать Судеты, реализуя достигнутую накануне в Мюнхене договоренность четырех держав. Пятую, Чехословакию, к решению её собственной судьбы не допустили.

Эту дату не любят вспоминать в Брюсселе, да и в европейских документах о причинах войны ей места не нашлось. При этом в сентябре 2019 года Европейский парламент принял резолюцию, согласно которой дорогу ко Второй мировой проложил пакт Молотова-Риббентропа, а Советский Союз наряду с Третьим рейхом назван её виновником. Примечателен этот документ не столько сказанным, сколько фигурами умолчания: в описании предвоенной Европа упоминается только этот пакт, хотя к августу 1939 года договоры с Гитлером успели заключить почти все, кто сегодня берётся судить Москву.

Первой была Польша, в январе 1934 года подписавшая с Германией декларацию о неприменении силы, которая стала одним из шагов по легитимизации молодого нацистского режима на международной арене. Год спустя Лондон заключил с Берлином морское соглашение, собственноручно сняв версальские ограничения на германский флот и не спросив мнения ни Парижа, ни Лиги Наций. В сентябре 1938 года Чемберлен привёз из Мюнхена англо-германскую декларацию о том, что две страны больше никогда не будут воевать друг с другом, в декабре Франция скрепила с рейхом такую же декларацию, весной Литва под давлением отдала Германии Клайпеду, а в мае и июне 1939 года договоры о ненападении с Берлином подписали Дания, Латвия и Эстония. Советско-германский договор лишь замыкает этот ряд.

Подлинной же точкой отсчёта был Мюнхен. Великобритания и Франция, связанная с Чехословакией союзным договором, не просто уклонились от её защиты, а сами заставили ей капитулировать, Прага при этом была просто уведомлена о своем будущем расчленении. Вслед за Берлином к растерзанной стране потянулись соседи: Польша ультиматумом забрала Тешинскую область, Венгрия по Венскому арбитражу получила юг Словакии, а весной 1939 года заняла и Закарпатье. Черчилль, которого трудно заподозрить в симпатиях к Москве, в своих мемуарах описывал Польшу так:
...с жадностью гиены приняла участие в ограблении и уничтожении чехословацкого государства.
Советский Союз, связанный с Прагой договором 1935 года, заявлял о готовности выполнить обязательства, но обязательства эти были увязаны с французскими, а Франция выбрала придерживаться Мюнхенского решения.

Как контраргумент всегда упоминают секретный протокол о разграничении сфер влияния, словно сама мысль поделить чужое пространство без ведома живущих в нём народов родилась в Кремле в августе 1939 года. Между тем Лондон и Париж ещё в 1916 году тайно расчертили между собой арабские земли Османской империи, и мир узнал о соглашении Сайкса-Пико лишь потому, что его опубликовали большевики, а Мюнхен распорядился судьбой Чехословакии в её отсутствии. Британская империя почти столетие воевала в Афганистане и Персии ради дальних подступов к Индии, называя это обороной. Когда же летом 1939 года Москва на переговорах с британской и французской военными миссиями потребовала гарантий для Прибалтики, лежавшей в нескольких сотнях километров от Ленинграда, в этом требовании увидели лишь русский аппетит, и переговоры зашли в тупик за несколько дней до того, как в Москву прилетел Риббентроп.

Продолжение

Начало

Системное мышление, которое по замыслу Хуанга должно было прийти на смену утраченным навыкам, в результатах никак не проявилось — и проявиться ему было не из чего.

Возникает вопрос: кого же ИИ призван избавить от этой нудной рутины? Те, кто создаёт цифровые технологии, давно оберегают от них собственных детей, а частные школы, где учат по старинке, с тетрадью и без гаджетов, в Кремниевой долине пользуются спросом отнюдь не у бедных. Таблицу умножения будут знать немногие, и эти немногие будут проектировать системы, в которых остальные станут жить. Большинству же достанется мышление по подписке, где за каждое действие с числом, текстом и смыслом придётся платить тому, кто сохранил способность делать это сам.

Но и это ещё не предел. Общество, разучившееся строить логическую цепочку от посылки к выводу, перестаёт быть обществом мыслящих людей и становится стадом: управлять им можно одним точно рассчитанным утверждением, и оно даже не заметит, что им управляют, потому что разучилось отличать аргумент от внушения.

Советский зритель помнит песенку из фильма «Приключения Электроника» о прогрессе, когда за человека работают роботы, а сам он наконец-то счастлив. Но фильм не совсем об этом. Серёжа Сыроежкин отправил вместо себя в школу робота-двойника, и тот стал получать его пятёрки, побеждать в его соревнованиях и дружить с его друзьями, пока мальчик не обнаружил, что его собственная жизнь проживается без него, и не вернул её себе усилием воли. Сорок лет назад у него ещё сохранилась способность заметить подмену. Сегодняшний ребёнок, выросший без условной таблицы умножения и без привычки доводить мысль до конца, заметить не сможет и потеряет себя.


⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Мышление по подписке

Последние пару дней активно обсуждают интервью Дженсена Хуанга подкасту Эзры Кляйна под завирусившимся слоганом об «эре низкого IQ». Сам глава Nvidia этих слов не произносил и произнести не мог: человек, чья компания поставляет чипы почти всей индустрии ИИ, не станет называть своих покупателей глупеющими. Сказанное им было тоньше и потому опаснее.

Кляйн привёл китайское исследование, охватившее 26 тысяч школьников и студентов: нейросети улучшили их оценки за домашние задания на восемнадцать процентов, а результаты ежемесячных экзаменов за полгода упали на двадцать. Хуанг согласился, что деление столбиком, таблица умножения и квадратные корни уходят из обихода. Он признался, что сам давно не помнит ни адреса, ни телефона, и заключил, что на месте утраченной «умственной ловкости» у людей разовьётся системное мышление.

Тут Хуанг ловко подменяет понятия. Он забыл то, что когда-то знал: прошёл школу, получил инженерное образование, построил одну из самых сложных технологических компаний мира. И сравнивает он не обученного с необученным, а двух обученных — себя и сегодняшних инженеров. Вывод из этого сравнения он переносит на тех, кто этот этап не пройдёт вообще.

Но дело и вправду не в таблице умножения. Она никогда не была самостоятельным навыком, она закладывала основу для другого навыка, абстрактного мышления. Абстракция — это способность удержать в уме многое и увидеть за частностями целое. Внимание человека ограничено, и удержать в нём многое можно лишь тогда, когда простейшее совершается без усилия, на автомате. Ребёнок, складывающий числа в столбик, учится не складывать. Он учится тому, что за разнообразием вещей стоит повторяющееся правило, которое потом можно применить и в других областях. Это первый опыт абстракции, и без этого фундамента просто неоткуда взяться следующему.

Системное мышление развивается на этой же основе и позволяет видеть связи между частями большой структуры. Кто не держит в уме элементов, тот не увидит и отношений между ними. А критическое мышление помогает удержать в голове всю цепочку от посылки к выводу и проверить её внутреннюю устойчивость. Это и есть то, что позволяет заметить, что машина ошиблась на порядок, что выданный результат попросту абсурден, что аргумент не сходится.

Эти навыки и отличают тех, кто пользуется инструментом, от людей, кто ему подчиняется: первый способен проверить ответ, второй способен лишь его принять. Человека, неспособного простроить всю цепочку, уже не нужно убеждать разумными доводами, достаточно утверждения, произнесённого уверенно, в нужный момент и многократно повторенного.

Китайское исследование, обсуждаемое в подкасте, это и подтверждает. Домашние задания, выполненные с нейросетью, создали видимость знания, а экзамен, где надо было думать самому, показал, что за этой видимостью пустота.

Продолжение

Начало

Так круг замкнулся: последствия предыдущей войны превращались в аргумент для следующей, а сама борьба с угрозой становилась частью механизма, позволявшего военному вмешательству продолжаться.

Дальше география этой войны расширялась. Ливия после натовской интервенции 2011 года погрузилась в затяжной конфликт. Йемен, Сомали и пакистанские приграничные районы стали зонами беспилотной войны. Внутри самих Соединённых Штатов были приняты Патриотический акт и новые меры государственного надзора, о масштабах которого стало известно после публикаций Эдварда Сноудена. За пределами обычного правового поля возник Гуантанамо — самый чистый пример этой логики. Его обещали закрыть и в 2009-м, и позже. Не закрыли, потому что каждая попытка упирается в одну стену: заключённых нельзя ни судить, ни отпустить, ни перевести. Система, задуманная как временная, пережила всех, кто обещал её уничтожить.

Военный итог этой эпохи выглядит скромно. Ни одна из крупных кампаний не принесла устойчивого результата, который первоначально должен был оправдать её масштаб. Однако политический порядок оказался гораздо долговечнее военных целей. Преступление одной террористической группы превратилось в событие, после которого безопасность стала восприниматься как постоянное состояние угрозы. В первые годы после трагедии сама постановка вопросов о пределах ответных действий казалась неуместной. Когда непосредственный шок прошёл, созданная система уже успела встроиться в государственные институты, бюджеты и общественное сознание.
Постепенно этот порядок перестал требовать постоянного оправдания. Один и тот же образ внешней угрозы повторялся до тех пор, пока эмоциональная реакция на него не стала почти автоматической. Политический язык сводил сложные конфликты к моральному выбору между двумя сторонами. Страх внешней угрозы проникал в повседневность и постепенно становился оправданием новых ограничений. Война, которая изначально представлялась чрезвычайной реакцией на чрезвычайное событие, превращалась в постоянный элемент государственной политики.

Двадцать пять лет спустя от башен остался лишь созданный дронами визуальный образ, но построенный после сентября 2001 года порядок продолжает существовать. Он проявляется в процедурах безопасности, государственном надзоре, беспилотной войне и постоянной готовности к угрозе, у которой нет окончательной даты завершения.

Этому порядку, как и афганской системе сорок лет назад, уже не важно, ради чего он был создан. Он воспроизводит сам себя. Человеку, родившемуся после 9/11, просто не с чем его сравнивать: другого порядка он не застал.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Порядок вещей

Человеку, родившемуся в сентябре 2001 года, в этом месяце исполняется двадцать пять лет. Он ни дня не жил в мире, где чрезвычайные меры были исключением, а не порядком вещей. Для него усиленный контроль в аэропорту, камеры наблюдения и война без ясной линии фронта существуют так же давно, как он сам. В этом и состоит главный итог того сентября: не только разрушенные государства и убитые люди, но и целое поколение, выросшее внутри нового порядка и не замечающее, где заканчивается необходимость защищаться и начинается то, что стало привычным устройством мира. Чтобы понять, как это произошло, придётся вернуться на двадцать пять лет назад и даже ещё дальше.

Главный исторический эффект проявился в последующие недели, месяцы и годы. Последствия оказались гораздо значительнее самого преступления. После 11 сентября возникла новая логика войны, в которой противником стало само явление терроризма. У такой войны нет естественной точки завершения: террористическую организацию можно разгромить, её лидера убить, территорию освободить, но саму угрозу невозможно объявить побеждённой раз и навсегда. Каждая новая атака способна вернуть в действие уже созданный механизм.

У исламского терроризма была своя предыстория. В июле 1979 года администрация Джимми Картера начала тайную поддержку противников просоветского режима в Кабуле, ещё до ввода советских войск. После ввода советских войск помощь афганскому сопротивлению резко выросла, с примерно 20–30 миллионов долларов в год в начале 1980-х до 630 миллионов к 1987 году. Вместе с деньгами через Пакистан и Саудовскую Аравию шло оружие, создавалась сеть лагерей и каналов снабжения. Так складывалась система противостояния Советскому Союзу. После вывода советских войск в 1989 году Вашингтон резко ослабил внимание к региону, но созданная система осталась. Афганистан погрузился в гражданскую войну. В начале 1990-х на этом фоне возникло движение талибов, а страна стала убежищем для международных джихадистских сетей. Инструмент, созданный для одной цели, перерос эту цель и начал существовать по собственной логике.

После 11 сентября эта логика получила новое направление. Сначала бомбардировки Афганистана, затем наземное вторжение и двадцатилетнее военное присутствие США и их союзников. В 2021 году американские войска ушли, а талибы за считаные недели вернули контроль над большей частью страны. Самая продолжительная война в американской истории закончилась возвращением движения, ради свержения которого она начиналась.

В 2003 году война пришла в Ирак. Её уже нельзя было напрямую объяснить самим нападением 11 сентября, но политический шок, созданный им, сделал возможным следующий шаг. 11 сентября лишь сняло вопрос «можно ли», на который до того отвечали «нет». Вторжение оправдывали угрозой оружия массового поражения, которого не нашли. Затем начался демонтаж иракского государства, роспуск армии, разрушение прежних институтов и годы хаоса. В этом хаосе укрепилась «Аль-Каида в Ираке», позднее ставшая ядром того, что превратилось в ИГИЛ. Получилось то, что особенно трудно объяснить языком отдельных военных операций: одна война создала условия для появления новой угрозы, против которой потребовалась следующая война.

Сирия стала следующим звеном. Гражданская война дала ИГИЛ возможность захватить территории по обе стороны границы, провозгласить своё «государство» и превратить локальную группировку в транснациональную угрозу. В 2014 году США и их союзники начали бомбардировки позиций ИГИЛ в Ираке, а затем и в Сирии. Организация, выросшая из войны в Ираке, стала основанием для нового военного вмешательства уже на территории другой страны. Её зверства и масштаб захваченной территории стали одним из главных аргументов в пользу новой военной кампании.

* «Исламское государство» (ИГИЛ) признана террористической организацией, её деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

Продолжение

3 сентября — забытый День Победы

Для большинства россиян третье сентября — это Шуфутинский с его перевёрнутым календарём. Культурный ритуал, мем, общее место. И почти никто не вспоминает, что 3 сентября в России отмечается День Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны.

Шуфутинский победил историю.

И зря, ведь история здесь совсем не скучная.

Окончание Второй мировой на Тихом океане обычно рассказывают очень просто: США сбросили две атомные бомбы, Япония капитулировала, война закончилась. В этом описании есть правда, но не вся — и та часть, которой нет, весьма существенна.

В феврале 1945 года на Ялтинской конференции Рузвельт очень хотел добиться от Сталина согласия на вступление в войну против Японии. Американские военные прекрасно понимали, во что могла обойтись высадка на японские острова без советского наступления в Маньчжурии. Японская армия воевала до последнего, а предполагаемые потери при вторжении могли быть чудовищными.

Атомной бомбы тогда ещё не было — точнее, никто не знал, получится ли из проекта рабочее оружие.

Сталин согласился. Рузвельт был доволен. Потом об этом предпочли не упоминать.

16 июля состоялось первое ядерное испытание. 6 августа была уничтожена Хиросима, 9 августа — Нагасаки. В тот же день советские войска начали наступление в Маньчжурии, в сроки, оговоренные в Ялте, через три месяца после капитуляции Германии.

Маньчжурская стратегическая операция стала одной из крупнейших и стремительнейших наступательных операций финального периода войны. Квантунская армия насчитывала свыше миллиона человек и оставалась основой японского военного присутствия в Маньчжурии. За считаные дни она потеряла способность организованно сопротивляться.

Для японского командования появление СССР означало катастрофическое изменение ситуации. До этого момента Москва оставалась потенциальным посредником, через которого Токио надеялся добиться более выгодных условий окончания войны. После 9 августа этой надежды больше не было.

Историки спорят о том, что стало решающим фактором — атомные бомбы или советское наступление. Но одно неоспоримо совершенно точно: советский удар нельзя выносить за скобки.

А именно это и происходит в массовом западном нарративе о последних днях войны. Атомная бомба становится главным символом, а советское наступление уходит на второй план. Страна, которая добивалась от СССР вступления в войну и получила его, впоследствии сделала вид, что ничего этого не было.

Теперь о том, куда делся японский милитаризм.

Японию после войны демилитаризировали и приняли пацифистскую конституцию со знаменитой девятой статьёй, где закреплён отказ от войны и военного потенциала.

Красиво задумано.

Но началась холодная война, и вчерашнего противника начали методично превращать в союзника. Сегодня на японской территории расположены крупные американские военные базы, особенно на Окинаве. Япония увеличивает оборонные расходы, расширяет военные возможности, пересматривает прежние ограничения на экспорт вооружений, а риторика об угрозах со стороны Китая и России стала привычной.

И остаются Курилы.

Япония настойчиво называет южные Курилы «северными территориями» и требует пересмотра вопроса об их принадлежности.

Страна, потерпевшая поражение в войне, восемь десятилетий спустя предъявляет территориальные претензии победителю — и одновременно является одним из ключевых военных союзников страны, которая сбросила на неё две атомные бомбы.

Милитаризм никуда не делся. Он просто обрядился в новые одежды и обрёл новых союзников.

И пока историческая память переписывается, большинство этого почти не замечает. Внимание занято знакомым ритуалом и песней из девяностых, которая давно стала частью массовой культуры.

Шуфутинский тут, конечно, ни при чём. Просто под его песню удобнее не вспоминать.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

35 лет несостоявшегося государства

Тридцать пять лет назад Украина вышла из империи с ощущением, что достаточно перестать быть частью целого, чтобы состояться отдельно. Но реальность продемонстрировала: то, что страна праздновала как рождение, оказалось на деле долгим прощанием — с общей памятью, с общим языком, с самой возможностью быть собой без оглядки на соседа, которого нужно было во что бы то ни стало не напоминать.

Бродский в 1994-м написал стихотворение «На независимость Украины». Тогда оно многим показалось злым капризом обиженного поэта. Из сегодняшнего дня оно выглядит зловещим предсказанием: нация, строящая себя через отрицание, однажды обнаружит внутри ту же пустоту, из которой пыталась выйти. Что язык, вытесненный за порог сознания, вернётся, но уже не как выбор, а как рефлекс, в момент, когда выбирать уже нечем.

Это и есть главный парадокс украинской независимости: мова существует как акт публичного поведения, форма, в которой предъявляют себя государству и камере. Русский остался языком всего подлинного — дома, боли, нежности и тайных переговоров, которые никто не собирался переводить. Государство тридцать пять лет строило идентичность как политику вычитания, надеясь, что вычитание само по себе создаст содержание. Не создало. Осталась форма без опоры, лозунг без почвы, и почва эта — та самая, которую пытались объявить чужой. Страна, финансируемая извне и управляемая людьми с чужими паспортами, не может быть субъектом. Только инструментом.

Отсюда и трагический итог: страна, построенная на отрицании общего прошлого, разменивает настоящее и будущее на подтверждение этого отрицания. Люди гибнут за право не быть тем, кем являются по факту рождения, речи, памяти. Это во всех смыслах самая дорогая форма самоубеждения, какую знает история постсоветского пространства.

Памятники меняются местами буквально: там, где стояли фигуры Пушкина, Булгакова или советских освободителей, сегодня либо пустой постамент, либо имя человека из ОУН, вписанное в топонимику городов, которые ещё недавно этих имён не знали. Создается пантеон национальных героев, состоящий из пособников Гитлера. Замена одной памяти другой не создаёт новой почвы — она лишь меняет вывеску над той же пустотой. А на улицах ТЦК ловят, избивают и без долгих разговоров отправляют мужчин на убой.

Количественные достижения тоже не радуют. Страна, считавшая себя в начале 90-х нацией в пятьдесят два миллиона человек, подошла к тридцать пятой годовщине с населением, которое на подконтрольной Киеву территории, по самым осторожным подсчётам, сократилось почти вдвое. Эмиграция, падение рождаемости и уже пятый год войны слились в один процесс, который никакая статистика не в силах представить как временные трудности.

Тридцать пять лет — достаточный срок для понимания, что нельзя построить нацию на не-бытии кем-то другим. Можно только истощить себя попыткой это доказать. Украина подошла к юбилею не как состоявшаяся страна, а как территория войны, потерявшая население, промышленность и субъектность.

Закономерный итог.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Владимир Путин и Дональд Трамп, встреча на Аляске, 15 августа 2025 года (Фото: Сергей Бобылев / РИА Новости)

Дух Анкориджа: иллюзии и разочарование

Год назад в Анкоридже произошло то, что почти сразу нарекли духом, и в самом этом слове уже таилась ошибка, потому что дух нельзя проверить, в него можно только верить. Россия покинула ту встречу с ощущением, что наконец подул тот самый ветер перемены участи, которого долго ждут и который, однажды возникнув, уже не отступает. Прошел год, и стало понятно, что дух этот не был предан и не развеялся. Он просто никогда не был тем, за что его принимали, а мы всё это время жили внутри громкого имени, за которым не оказалось тела.

Стоит поговорить о природе этой подмены, потому что она повторяется в русской истории с поразительной регулярностью. Россия привыкла понимать слово, данное между государствами, как нечто почти священное. Если оно произнесено, то связывает надолго, и отказ от него воспринимается не как пересмотр интересов, а как вероломство. Соединенные Штаты живут в другой логике. Для них договоренность это скорее снимок, фиксация текущей выгоды, который сохраняет силу ровно до тех пор, пока ситуация не изменилась, и никто не чувствует себя отступником, заменяя старую фотографию новой. Это нельзя называть ни американским цинизмом, ни русской доверчивостью, хотя со стороны обе оценки кажутся соблазнительными и регулярно озвучиваются. Перед нами два разных отношения ко времени, которые внешне выглядят одинаково, но по сути не совпадают. Беда приходит тогда, когда эти два времени сталкиваются, не подозревая о существовании друг друга.

Именно поэтому логика, с которой Россия выходила на переговоры, не могла сработать. Мы исходили из того, что понятная и выгодная американской стороне конструкция должна связать её не только сейчас, но и в будущем, потому что так любое данное слово связывает нас самих. Но это наша собственная ограниченность зрения. Мы ищем в оппоненте собственное отражение и отказываемся допустить, что за чужой переменчивостью в частностях может стоять постоянство в главном — не верность данному конкретному слову, а верность собственной цели, ради которой слово и меняется от случая к случаю. Уступка России в этой логике не измена курсу, а лишь один из множества ходов, обслуживающих цель, которая от самой встречи никак не зависит и потому выглядит почти неотменимой. Нам трудно увидеть в другом волю иного устройства, не обязанного походить на нашу. Мы наделяем оппонента собственной верностью слову и потому принимаем чужую изменчивость за измену, хотя на деле сталкиваемся лишь с другим устройством воли, слову не тождественным.

В этом, пожалуй, и скрыта главная трагедия минувшего года. В ней нет злодея. Обе стороны действовали честно по отношению к самим себе. Россия не лгала, когда говорила о верности духу Анкориджа, потому что для неё верность и есть единственно возможная форма достоинства в политике. Соединенные Штаты не предавали, потому что в их системе координат не было самого события предательства. Один снимок сменился другим, и только. Но легче от этого не становится, потому что итог остается прежним: страна целый год носила в себе несуществующий завет, вслушивалась в тишину и принимала молчание за знак согласия, тогда как молчание было просто молчанием.

Отсюда и внутренняя раздвоенность, которая слышна в заявлениях внешнеполитического ведомства. Там в одном дыхании соединяются приговор старому миропорядку и просьба к нему же признать чужие нарушения. Выглядит как слабость или лицемерие, но по факту это голос ведомства, которое уже не верит старому порядку, но ещё не может обойтись без его подписи.

Год спустя дух Анкориджа не развеялся и не был предан. Он продемонстрировал нам то, в чём мы не признаемся сами себе. У слова, данного между государствами, нет общей природы. И пока Россия не научится отличать завет от снимка, не утрачивая при этом верности завету, каждая следующая встреча будет завершаться тем же безмолвным недоумением, каким завершилась эта.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Весь двадцатый век искусство билось над одной задачей: как изобразить то, чего не видно. Импрессионисты и символисты уже пытались уйти от буквального воспроизведения мира, но деформируя видимое, переживали его, оставаясь у него в плену. Авангард сделал следующий шаг, оборвав эту связь окончательно. В поиске нового языка Кандинский уходил в цвет, Малевич в геометрию, Матисс в плоскость и линию. Мир восторженно встречал их творения. Но если присмотреться, этот искомый язык уже несколько сотен лет жил в русских церквях.

Классическая живопись от Возрождения до реализма строилась на одном негласном договоре со зрителем: художник изображает мир таким, каким его видит глаз. Перспектива, светотень, анатомия, пространство с горизонтом работали на убеждение смотрящего, что перед ним окно в реальность. Чем убедительнее иллюзия, тем выше оценивалось мастерство.

Иконописец ставил перед собой задачу принципиально иную. Он изображал то, чего не видел и видеть не мог, ведь предмет его работы находился за пределами чувственного. Царство Божие, преображённая плоть, нетварный свет, вечность — всё это не имеет оптического аналога, и значит, для этого нужен другой язык, который и был выработан внутри канона.
Обратная перспектива: предметы на иконе не сходятся в одной точке за горизонтом, они раскрываются навстречу смотрящему: источник света и смысла не в глубине картины, а перед ней.
Золотой фон обозначал пространство вне времени и вне любой системы координат, которую знает земной глаз.
Вытянутые фигуры, условные жесты, неподвижные лики без мимики — не примитивизм, а последовательный отказ от телесной оптики ради оптики иного рода.

Именно это и делает икону родственной тому, что авангард откроет спустя пятьсот лет. Когда Кандинский писал, что живопись должна действовать как музыка — напрямую, минуя узнавание, — он формулировал то, что мастера Новгорода и Пскова давно уже воплощали в левкасе и темпере. Когда Малевич убирал с холста всё лишнее, оставляя только структуру и свет, он двигался туда, куда икона пришла гораздо раньше. В иллюзии состояния абсолютной свободы, без богословия и канона, авангард изобретал то, что уже существовало.

В 1911 году Анри Матисс приехал в Москву. Художник Илья Остроухов показал ему собрание икон Третьяковской галереи.

«Это доподлинно народное искусство. Здесь — первоисточник художественных исканий. Французские художники должны ездить учиться в Россию: Италия в этой области даёт меньше»

Восхищение Матисса — признание собственного поражения: искусство Запада, дойдя до края своих возможностей, обнаружило, что в России давно было то, что они искали.

Кандинский, Малевич, Гончарова. Все трое выросли внутри нашей визуальной традиции, и именно они были среди основоположников авангарда. Случайность ли это? Люди, с детства окружённые иконой, создали искусство, которое мировая критика объявила революцией.

Парадокс в том, что сами мы смотрели на это иначе. Икона в массовом русском сознании прочно заняла место церковного предмета: намоленного, духовно значимого, но художественно как будто стоящего в стороне от «настоящего» искусства. Музеи, академии, художественные школы выстраивали историю русской живописи начиная с XVIII века, с Петровского разворота к европейскому образцу. Были, однако, люди, которые видели иначе. Павел Третьяков собирал иконы не как церковную старину, а как живопись, подбирая их по художественному значению. Илья Остроухов делал то же самое. Именно их усилиями иконы впервые оказались в музейных залах рядом с Репиным и Суриковым.

Можно спорить о значении передвижников, восхищаться Репиным или Крамским. Даже русский авангард, при всём его блеске, был частью общеевропейского движения. Но когда речь заходит о том, что такого уникального Россия подарила миру, всё это отступает в тень. Иконопись. Самобытная, ни на что не похожая художественная система, выросшая из византийской традиции, но обретшая собственную интонацию и не имеющая аналогов в мировой живописи.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Начало

Подвиг Павки Корчагина возможен только там, где существует идея самопожертвования ради общности, а это не марксистская категория, это категория православной аскетики, переведённая на язык революционного романтизма. Множественные подвиги Великой Отечественной происходят из той же антропологии: человек призван отдать себя за других, и это не слабость, а высшая форма достоинства.

Называть это «общечеловеческим» значит делать вид, что традиционные ценности в России и в условной Сирии суть одно и то же. Западные элиты в это не верят сами: на практике они последовательные расисты, убеждённые в собственной исключительности. Печально, что именно мы изображаем их версию универсализма — секулярную, пустую, без антропологии и без Бога.

Результат предсказуем. У людей эта каша из «скреп» и «многонационального народа» вызывает уже не равнодушие, она вызывает идиосинкразию. А при попытке встроить эти формулы в ежедневную жизнь наступает буквально шизофрения: человека просят быть патриотом страны, которая не может назвать его культурный код вслух; быть верным традиции, которая стыдится своего религиозного корня; любить государство, которое само не знает, куда идёт и зачем.

«Движение первых» Бастрыкин раскритиковал не без оснований:

«И куда они первые идут? Надо восстановить октябрят, пионеров и комсомол. Росмолодёжь ничего не делает, только гранты получает».

Справедливая претензия. Но парадокс в том, что сама по себе смена вывески ничего не изменит. «Движение первых» пусто не потому, что плохо называется, оно пусто потому, что государство, его учредившее, не предлагает содержания, сопоставимого по глубине и охвату с советским. Можно переименовать пионеров хоть в орлят, хоть в витязей. Без ответа на вопрос «куда мы идём и зачем» выйдет ровно то же самое: дети в форме, слушающие правильные слова, которые никого ни к чему не обязывают.

Апофеоз этой пустоты — недавнее решение о внедрении изучения арабского языка в российских школах. Зачем? Наши мусульмане — татары, башкиры, кавказские народы — веками исповедуют свой ислам, укоренённый в местной традиции, выросший в соседстве с православием и встроенный в русскую культуру. Вместо того чтобы укрепить эту локальную, столетиями державшуюся традицию, государство пытается их арабизировать — вписать в чужой культурный код, подменить собственную традицию завозной. Это не поддержка мусульман, это лишение их субъектности. И это ровно та же самая логика, что и с «многонациональным народом»: русским не дают лица, мусульманам предлагают чужое лицо взамен своего. Ни там, ни там нет укоренённости. Всем предлагают симулякр.

Нынешняя конструкция содержания не несёт. Она требует лояльности к бессодержательным формам. Это не кризис идеологии, это отказ от самой попытки её сформулировать. А природа не терпит пустоты: в вакуум заходят арабские учебники, гранты иноагентов и песни полувековой давности, которые трогают людей больше, чем все официальные доктрины вместе взятые.

У России есть собственная идея. Она старше советского проекта на тысячу лет, она пережила монголов, Смуту, Петра и большевиков, и она по-прежнему ощущается в том, как люди относятся друг к другу в момент настоящей беды, в том, почему «умереть за своих» до сих пор не звучит здесь абсурдом. Имя этой идее православная этика.

Но называние — это не просто политическое решение. Это акт вспоминания. Не изобретение новой идеологии, не очередная доктрина из кабинета, а возвращение к себе — к тому, чем этот народ был до того, как его начали переделывать в советского человека, в homo economicus, в гражданина многонационального государства без лица. В православной традиции есть слово для этого движения: преображение, то есть явление подлинного облика сквозь наросшее чужое. Народ, который вспомнит, кто он есть, не нуждается в казённых организациях.

Пока государство стыдится произнести это имя вслух, предпочитая туманные «скрепы» и казённые аббревиатуры, никакой «пионерии» не возникнет. Возникнет только её тень, очередная форма без содержания.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

«И Ленин такой молодой»: почему ностальгия побеждает, а возродить ничего не выходит

На Петербургском международном юридическом форуме глава Следственного комитета Александр Бастрыкин спел две строки из советского хита «И вновь продолжается бой». Сидевшие в зале юристы и чиновники разразились аплодисментами.

«И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди! Помните? А теперь что?»

— обратился главный следователь страны к аудитории. И призвал возродить октябрят, пионерию и комсомол, пусть и под другими названиями, если старые кому-то неугодны.

Оставив в стороне умиление, стоит задаться вопросом: почему вообще две строки из песни полувековой давности вызывают у взрослых серьёзных людей реакцию сильнее, чем все современные государственные инициативы по воспитанию молодёжи вместе взятые? Ответ кроется в том, что стоит за мелодией.

Бастрыкин вырос в шестидесятых и семидесятых. Семидесятые — время, которое принято считать упадком советского проекта, застоем, вырождением идеологии в ритуал. Да, люди вступали в партию и комсомол в погоне за карьерой, квартирой, путёвкой. Внешне всё выглядело как форма без содержания. Но это поверхностный взгляд.

Форма — пионерский галстук, комсомольский значок — была наполнена содержанием не потому, что каждый конкретный Саша Бастрыкин ежедневно сверял свою жизнь со скрижалями марксизма-ленинизма. А потому, что всё общество было прошито внятной идеей. Культура в виде песен той же Пахмутовой, фильмов, книг. Образование — от октябрятской звёздочки до вузовской кафедры. Плакаты на улицах. Кодекс строителя коммунизма. Партсобрания. Это была вертикаль, в которой на вопрос «зачем?» всегда существовал готовый, непротиворечивый, миллионы раз повторенный ответ.

Можно было не верить в коммунизм лично. Можно было относиться к политзанятиям как к скучной повинности. Но ты жил в мире, где у общества была цель. Эта цель была сформулирована, она висела в воздухе и задавала координаты. И когда сегодня Бастрыкин поёт две строчки про «юный Октябрь впереди», он вспоминает не учение о смене формаций. Он вспоминает ощущение: я был внутри понятно устроенного целого. У меня было место. Будущее было нарисовано — пусть утопически, но нарисовано.

Что предлагает сегодняшнее государство взамен?

Конституция прямо запрещает государственную идеологию. Официальная повестка вращается вокруг «традиционных ценностей», формулы, которую власть употребляет с видимым удовольствием, но так и не решается до конца наполнить. Отсылки к православию появляются лишь в виде стыдливых намёков, хотя именно православная этика — не как церковный институт, а как способ воспринимать мир, человека и общность — и есть тот фундамент, на котором Россия была выстроена и освоила пространства Евразии, не имеющие аналогов в истории. Государство признаёт государствообразующую роль русского народа, но предпочитает укрываться за концепцией «многонационального народа», где никто никому ничего конкретного не должен и не означает. Это конструкция без фундамента: ценности без источника, воспитание без антропологии, патриотизм без образа будущего.

Парадокс в том, что эта этика никуда не делась. Она не нуждается в государственном признании, чтобы воспроизводиться: она прошита в людях глубже, чем любая идеологическая надстройка, глубже, чем конституционные запреты и бюрократические аббревиатуры. Православная этика формировала русского человека тысячу лет: его отношение к смерти, к общности, к власти, к страданию — задолго до того, как появились советские плакаты и марксистские кафедры. Именно она позволила обжить пространства Евразии, которые не давались ни одной другой цивилизации: не потому что русские были сильнее или умнее, а потому что у них был другой счёт с миром — не рыночный и не завоевательный, а жертвенный.

Даже советский проект, последовательно вытравливавший религиозное содержание, воспроизводил её структуру помимо своей воли.

Продолжение

Цена доверия

Сегодня 22 июня. Восемьдесят пять лет назад на рассвете германские войска перешли советскую границу. Договор, скреплённый подписями, лежал на столе и не значил ничего.

С экранов любят говорить: нас обманули. Это правда. Да не вся.

История же не остановилась на том рассвете. Женева. Хельсинки. Будапештский меморандум. Обещания о нераспространении НАТО. Минск. Каждый раз находились слова, стол, рукопожатие. Каждый раз бумага оказывалась ширмой. Ангела Меркель, человек не склонный к случайным признаниям, прямо заявила: Минские соглашения принесли не мир, а лишь передышку для перевооружения. В августе прошлого года в Анкоридже встретились Путин и Трамп. Красные дорожки, дружеские улыбки и рукопожатия, десять из десяти по шкале взаимопонимания. Судя по всему последовавшему, встреча была ритуалом. Не более.

И каждый раз мы верили. Объяснение этого кроется в нашей культуре. В русской традиции слово обязывает: не бумага, не печать, а именно слово, произнесённое перед людьми. Купеческое рукопожатие держалось крепче любого нотариуса, потому что нарушить его значило стать другим человеком, меньшим. Мы судим по себе и поэтому раз за разом надеемся: а вдруг на этот раз по-настоящему. Противник давно заметил эту нашу уязвимость и научился ей пользоваться.

Но дело не только в культуре. Дело в том, что нам очень нужно верить: нас считают равными. Что за столом переговоров сидит человек, который видит напротив себя тоже человека.

Гитлер этой иллюзии не поддерживал. В его картине мира славяне были не народом, а расходным материалом. Договор с недочеловеком не налагает обязательств. Его нарушение не задевает честь. Именно это, а не военный просчёт и не дипломатический провал, сделало возможным 22 июня. Принципиальный, идеологически обоснованный отказ видеть в другом человека.

После войны эту идеологию осудили на весь мир. Но сама идея оказалась живучее приговора.

В апреле этого года глава Palantir Алекс Карп опубликовал манифест. Palantir — крупнейший подрядчик Пентагона и ЦРУ, и разработанный компанией искусственный интеллект уже вшит в планирование ударов по российской территории. В манифесте прямо сказано: культуры бывают созидательными и вредоносными. Ядерное сдерживание устарело. Мягкая сила исчерпала себя. Вопрос сегодня уже не в том, появится ли боевой ИИ, а в том, кто создаст его первым.

Это сформулированная операционная доктрина компании, которая уже воюет против нас.

Когда культура, для которой договор является инструментом, встречается с культурой, для которой слово есть обязательство, происходит то, что происходит. Один приходит договариваться. Другой приходит за тем, что можно взять, пока первый ведет переговоры.

Как на это реагировать? Превращать это в вечный плач об обмане значит предавать погибших. Они отдали жизни не для того, чтобы мы восемьдесят пять лет спустя культивировали обиду. Они отдали жизни, чтобы мы стали умнее, тверже и холоднее.

Международный договор не клятва и не дружба. Это временная фиксация баланса сил, записанная на бумаге. Он держится ровно до тех пор, пока его соблюдение выгоднее нарушения. Единственная гарантия, которая не подведёт, та, что выстроена собственными руками.

Нас обманывали. Обманывают сейчас. Обманут снова или попытаются.

Достойный ответ на это не крик об уязвлённом достоинстве. Достойный ответ — состояние, при котором чужое мнение о нашей человечности перестаёт влиять на нашу безопасность. Когда сила достаточна, чтобы не нуждаться в чужом признании.

Не верить. Не обижаться. Не зависеть.
Каждому делать максимум на своём месте.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

День свободы России от самой себя

Не каждый праздник можно почувствовать, некоторые просто стоят в календаре. 12 июня из таких — день, который замечаешь в основном потому, что не надо идти на работу.

Сегодня День России. Официально — это годовщина Декларации о государственном суверенитете 1990 года. Но само событие было странным: Россия провозгласила независимость, оставаясь частью СССР. РСФСР была не окраиной, а центром, имперским ядром, вокруг которого всё держалось. И вот это ядро объявляет суверенитет над собой. Голова, которая решает, что она отдельно, а тело — отдельно. Никакой борьбы, никакого врага — просто проголосовали и назвали это свободой.

Несколько лет праздник не мог найти себе имя. Сначала был День независимости по аналогии с 4 июля в США. Потом — длинное юридическое название из восьми слов. Наконец, просто и коротко: «День России». Но яснее смысл праздника от этого не стал.

Праздники с большой буквы рождаются из общего переживания, из боли или радости, пережитой всей общностью. 12 июня 1990 года большинство людей просто жили свою жизнь. Проголосовали депутаты Съезда, а для самих жителей РСФСР не изменилось ровным счетом ничего.

Свобода пришла, а вместе с ней возник и вопрос, который оказался неподъёмным: кто мы теперь?

Государственную идеологию запретили в Конституции, что наверное было логично для страны, которая только что освободилась от одной обязательной идеи. Но без идеи долго не живут — и вот уже тридцать лет Россия мечется в поисках национальной объединительной мысли. Её пытаются конструировать в кабинетах, облекать в сложные формулировки, спускать сверху. Но в сердцах народа она не отзывается, потому что идея придуманная это не то же самое, что идея рождённая.

Возможно, ответ придёт через то, через что обычно и приходят настоящие ответы — через кровь, боль и трагедию. Через опыт, который не забудешь и не перепишешь. Многие чувствуют, что этот момент уже наступил, просто слов для него ещё не нашлось.

Тогда и праздник обретёт содержание. Не придуманное и внедренное социальными архитекторами, а прожитое народом.

Пока же 12 июня — это день вопроса без ответа. Страна свободна. И всё ещё не знает от кого и для чего.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX

Пропаганда уныния

Откройте любой крупный Telegram-канал военной или политической тематики и пролистайте ленту за сутки. С высокой вероятностью вы увидите одну картину: несколько постов про обломки дрона в российском регионе, скриншоты с дымом или пожаром, гневные комментарии и призывы «потребовать ответа». Где-то в конце, мельком, сообщение об успехах на фронте. И это не случайность.

Человеческий мозг устроен асимметрично: плохая новость «весит» в разы тяжелее хорошей. Психологи называют это «негативным смещением». Эволюционная логика проста: пропустить тигра было смертельно, пропустить ягоду лишь неприятно. Авторы каналов давно освоили эту особенность как инструмент роста. Тревожный пост про дроновый удар набирает кратно больше репостов, чем сообщение о взятии укрепрайона. Результат предсказуем: читатель постоянно возбуждён. Тревога чередуется с гневом, гнев с кратким облегчением, и мозг требует продолжения, новой дозы дофамина. Канал получает просмотры, а рекламодатель в свою очередь получает эмоционально заряженную аудиторию.

Характерный пример — освещение украинских ударов по территории России. Каждое попадание сопровождается десятками постов с видео и требованиями «принять меры». Между тем даже Пентагон указывал: военный эффект таких ударов ничтожен. Их цель — создать картинку. И картинка создаётся, только не у противника, а в головах российских читателей, которые часами смотрят на падающие обломки и приходят к выводу, что ситуация катастрофична. Информационный противник достигает цели руками самих российских авторов, в погоне за охватами тиражирующих этот контент.

Реальные оперативные новости при этом тонут. Продвижение армии, нейтрализация позиций — всё подаётся вскользь, без эмоциональной упаковки, делающей пост вирусным. Это осознанный выбор. Хорошая новость не держит в напряжении, не генерирует комментариев с восклицательными знаками. Формируется устойчивая асимметрия: угрозы огромны и повсеместны, достижения малозначительны и сомнительны.

А далее в игру вступают структуры информационного противодействия. Человек, которого часами держали в тревоге и гневе, теряет критическое мышление. Он готов верить вбросам, подтверждающим худшие опасения, и распространять непроверенную информацию, резонирующую с его состоянием. Фоновый шум тревожных новостей — это артподготовка. Когда аудитория деморализована, в неё вбрасывается целевое сообщение: о «предательстве элит», «скором поражении», «необходимости протестов». Критический фильтр уставшего мозга сломан, фейк заходит как истина.

Мой призыв к информационной гигиене — это не призыв закрыть глаза. Осведомлённость и паника суть разные состояния. Первое позволяет принимать решения, второе парализует и делает человека управляемым. Разница не в том, что вы читаете, а в том, как вы это делаете: с холодной головой или с колотящимся сердцем. Тот, кто спокойно изучил сводку и сделал выводы, информирован. Тот, кто прочитал двадцать постов про один дрон и не может уснуть, уже не читатель, а мишень.

Как же выйти из воронки? Просто «перестать читать» не сработает: потребность контролировать ситуацию остаётся, и человек находит другой канал с тем же содержимым. Надо найти иной тип источника: кто объясняет, а не нагнетает, кто разбирает событие в контексте, а не эксплуатирует его эмоциональный потенциал. Сократить число источников в пользу таких, сделать паузу перед тем, как поделиться тревожным постом — это и есть гигиена.

И помните: в православной традиции уныние не случайно считается одним из тяжелейших грехов, ведь отчаяние парализует волю. Зрадо-переможные качели существуют ровно до тех пор, пока на них кто-то раскачивается. Без вашего страха картинка противника — просто пиксели.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX