На Петербургском международном юридическом форуме глава Следственного комитета Александр Бастрыкин спел две строки из советского хита «И вновь продолжается бой». Сидевшие в зале юристы и чиновники разразились аплодисментами.
«И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди! Помните? А теперь что?»
— обратился главный следователь страны к аудитории. И призвал возродить октябрят, пионерию и комсомол, пусть и под другими названиями, если старые кому-то неугодны.
Оставив в стороне умиление, стоит задаться вопросом: почему вообще две строки из песни полувековой давности вызывают у взрослых серьёзных людей реакцию сильнее, чем все современные государственные инициативы по воспитанию молодёжи вместе взятые? Ответ кроется в том, что стоит за мелодией.
Бастрыкин вырос в шестидесятых и семидесятых. Семидесятые — время, которое принято считать упадком советского проекта, застоем, вырождением идеологии в ритуал. Да, люди вступали в партию и комсомол в погоне за карьерой, квартирой, путёвкой. Внешне всё выглядело как форма без содержания. Но это поверхностный взгляд.
Форма — пионерский галстук, комсомольский значок — была наполнена содержанием не потому, что каждый конкретный Саша Бастрыкин ежедневно сверял свою жизнь со скрижалями марксизма-ленинизма. А потому, что всё общество было прошито внятной идеей. Культура в виде песен той же Пахмутовой, фильмов, книг. Образование — от октябрятской звёздочки до вузовской кафедры. Плакаты на улицах. Кодекс строителя коммунизма. Партсобрания. Это была вертикаль, в которой на вопрос «зачем?» всегда существовал готовый, непротиворечивый, миллионы раз повторенный ответ.
Можно было не верить в коммунизм лично. Можно было относиться к политзанятиям как к скучной повинности. Но ты жил в мире, где у общества была цель. Эта цель была сформулирована, она висела в воздухе и задавала координаты. И когда сегодня Бастрыкин поёт две строчки про «юный Октябрь впереди», он вспоминает не учение о смене формаций. Он вспоминает ощущение: я был внутри понятно устроенного целого. У меня было место. Будущее было нарисовано — пусть утопически, но нарисовано.
Что предлагает сегодняшнее государство взамен?
Конституция прямо запрещает государственную идеологию. Официальная повестка вращается вокруг «традиционных ценностей», формулы, которую власть употребляет с видимым удовольствием, но так и не решается до конца наполнить. Отсылки к православию появляются лишь в виде стыдливых намёков, хотя именно православная этика — не как церковный институт, а как способ воспринимать мир, человека и общность — и есть тот фундамент, на котором Россия была выстроена и освоила пространства Евразии, не имеющие аналогов в истории. Государство признаёт государствообразующую роль русского народа, но предпочитает укрываться за концепцией «многонационального народа», где никто никому ничего конкретного не должен и не означает. Это конструкция без фундамента: ценности без источника, воспитание без антропологии, патриотизм без образа будущего.
Парадокс в том, что эта этика никуда не делась. Она не нуждается в государственном признании, чтобы воспроизводиться: она прошита в людях глубже, чем любая идеологическая надстройка, глубже, чем конституционные запреты и бюрократические аббревиатуры. Православная этика формировала русского человека тысячу лет: его отношение к смерти, к общности, к власти, к страданию — задолго до того, как появились советские плакаты и марксистские кафедры. Именно она позволила обжить пространства Евразии, которые не давались ни одной другой цивилизации: не потому что русские были сильнее или умнее, а потому что у них был другой счёт с миром — не рыночный и не завоевательный, а жертвенный.
Даже советский проект, последовательно вытравливавший религиозное содержание, воспроизводил её структуру помимо своей воли.
Продолжение