Мои камни. НЕСЛОВА НЕИДОЛОВ (2 из 2)
 
Отвечая себе на вопрос «зачем», я подумал о детях. Маленькому ребёнку естественно присуще магическое мышление — он разговаривает с камнями, горами, костром так же, как разговаривает с родителями, так же радуется им и сердится на них. Я помню, как замирали от восторга мои дети, когда я давал голос огню. Огонь в моём исполнении просил еды, ругался, если дрова оказывались сырыми, грозил обжечь руки невнимательным, хвастался своим ярким пламенем. Дети были в восторге и требовали, чтобы я снова и снова озвучивал пламя. Точно так же для игры детям нужны куклы, шишки, камни, чурбачки — что-то, имеющее материальный субстрат. И я всегда шёл навстречу этой потребности. Но примерно лет с шести начинал приучать детей играть без игрушек — только словами. Мы разыгрывали сложные сюжеты без подсобных материалов. Дети так и называли этот жанр: «Папа, давай поиграем на словах».
 
«Вначале было Слово», вспомнилось мне. Вот где исток запрета на изображение. Нужно было, чтобы человечество повзрослело — заменило наглядно-действенное мышление абстрактным, — потому Бог и потребовал отозвать свои мольбы, мысли, эмоции от идолов и перенести их внутрь себя, начать пользоваться словами.
 
Может быть, продолжал размышлять я, и античная цивилизация пришла в упадок именно из-за того, что не только не отказалась от изображений, но возвела их в культ? Да, она породила великую философию — но философов было меньшинство, а основная масса не знала второй заповеди и продолжала поклоняться идолам и бояться знамений. Эти люди не освоили абстрактное мышление, и исход их военных походов зависел от того, клюют ли сегодня куры зерно. Это апофеоз наглядного и магического мышления, которое, возможно, и погубило античный мир.
 
Запрет поклоняться идолам — это насильственная замена образа словом, насильственное обучение человека мыслить абстрактно, мыслить о непредставимом, —думал я, — и это не меньшая революция в истории человечества, чем идея о Шаббате — субботе.
 
Но как только я пришёл к такому ответу, я вспомнил третью заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно».
 
Эта заповедь была расширена до запрета вообще когда-либо произносить имя Господа. В древнем Израиле священное имя Бога произносил первосвященник единожды в году — и народ, услышав это Имя, падал ниц. Сегодня в иудейских молитвах люди обращаются к Богу «Элохейну», но это не имя Бога, произносить которое по-прежнему запрещено, а лишь почтительное обращение: «наш Бог».
 
А значит, третья заповедь ведёт нас дальше — не только за грань зрительных образов, но и за грань слов. Мы должны обращаться не только к безликой, но и к безымянной сущности. Осознавать, что есть нечто — некто, кто был вечно до нас, будет вечно после нас, кто сотворил нас и кто настолько непостижим, что мы не можем не только представить его, но даже поименовать.
 
Мысль за гранью слов. Значит, и вовсе не мысль? Ведь мышление, как учит нас Выготский, неразрывно связано с речью: мы мыслим словами. Вторая заповедь требует от нас заменить образ словом, а третья запрещает использовать даже слова. Не смыкается ли это требование с буддийской медитативной практикой, которая уводит нас от слов и учит чувствовать дыхание ветра в его первозданном виде, не преломлённом через образ или слово?
 
И может быть, продолжал думать я, мы смогли выполнить вторую заповедь, пусть не сразу и не во всём, шаг вперёд и два шага назад — но мы всё же освоили абстрактное мышление; а вот выполнить третью заповедь — ощутить мир не только вне образов, но и вне слов — нам только предстоит…