Монетизация городской среды…

Название «квартирная миграция» обманчиво скромное для явления, которое социология и урбанистика изучают под менее уютным термином – decumulation of housing wealth (декумуляция жилищного богатства, то есть постепенное проедание накопленного жилищного капитала). Еще в 2010 году британцы Джон Долинг и Ричард Рональд описали asset-based welfare (благосостояние на основе активов – модель, где недвижимость заменяет пенсию). Москвичи, которые массово начали практиковать «квартирную миграцию», не изобрели схему. Они просто первыми оказались в городе, где разрыв цен на квадратный метр (а между Якиманкой и Зеленоградом он девятикратный) делает эту схему куда более очевидной, чем в любом другом городе.

И это не дауншифтинг (сознательный отказ от статуса ради смысла) – здесь статус конвертируется в деньги напрямую, минуя смысл. Скорее это пространственный арбитраж: человек монетизирует не труд и не инвестиционный капитал, а неоднородность городской среды, которую сам город и произвел.

Мировой опыт подтверждает схему и ее цену одновременно. Исследование фонда Royal Londonпод названием The Downsizing Delusion («Иллюзия сокращения жилплощади») показало, что разница между старым и новым жильем обманчива и нужно учесть инфляцию расходов на новом месте – пенсионный доход после такого переезда может сократиться почти вдвое.

Сравнение пенсионной миграции в Лондоне и Париже показало: маршрут «отъезда от центра» сильно зависит от формы собственности и класса – то есть это стратегия свободы, доступная неравномерно. В то же время работа Центра исследований экономической политики (CEPR, Centre for Economic Policy Research) по Франции 1968–2008 годов показывает эффект на другом уровне: миграция пенсионеров из городов на периферию не разрушает принимающие территории, а создает там занятость, стимулирует строительство новых районов, налоговые поступления. Так индивидуальный побег от системы в масштабе страны оборачивается механизмом перераспределения покупательной способности – просто он нигде не прописан как политика.

Здесь обнажается диагноз, причем сразу на трех уровнях, которые обычно рассматривают порознь.

Социальный уровень

Перед нами хрестоматийный exit вместо voice – по классификации социолога Альберта Хиршмана, различавшего два ответа на неустраивающие условия: требовать изменений или молча уходить. Не требовать изменений условий, а тихо эвакуироваться из-под них. Общество, где это становится массовой моделью, разучилось или не пытается превращать недовольство ценой жизни в городе в переговорную позицию – оно решает проблему логистически, а не политически.

Политический уровень

Капитал, который сейчас проедают россияне, в основном не заработан рыночно – это разовый подарок приватизации девяностых. Схема работает, пока есть нерыночный по происхождению актив для монетизации. Государству это оказалось выгодно: рынок недвижимости стихийно занял нишу, которая иначе рождала бы спрос на пенсионную реформу.

Экономический уровень

Потребление, финансируемое распродажей актива, статистически неотличимо от потребления на стабильный доход – какое-то время экономика, живущая на проедании капитала, выглядит совершенно так же, как растущая.

Отсюда горизонт. Ближайшие годы схема профессионализируется – появятся продукты и услуги, «упаковывающие» квартирную миграцию, и, вероятно, первое регуляторное любопытство к капиталу, идущему мимо учета дохода. Через десятилетие поколение приватизации войдет в фазу исчерпания или передачи актива наследникам, и город получит географически оформленный «бублик»: обеспеченный, стареющий и однородный центр против периферии, принимающей демографическую нагрузку без плотной инфраструктуры под нее.

А еще лет через пять закончится сам разовый исторический ресурс, все это питающий, – и разница между поколениями, унаследовавшими квадратные метры бесплатно, и поколениями, которым предъявить будет нечего, станет не метафорой, а структурной линией неравенства.