между строк иен.

Что важнее: внутреннее благополучие или внешняя целостность?

Какова цена безопасного общества?

Атмосфера Полиса давит, а браслет неприятно жжет бледную кожу, не привыкшую к солнцу. Не больно, но постоянно, не давая забыть о его наличии. Тонкая полоса меди стала клеткой, цепью, самым опасным надзирателем. Она предупреждающе гудит и сильнее обжигает кожу, когда рука Персея сжимается в кулак дольше положенного, когда в голове только зарождается поток навязчивых мыслей: сорвать ошейник любой ценой, сбежать, найти выход, выбраться за пределы Купола и связаться со своими.

Любое несоответствие системы тут же подавляется. Браслет считывает все данные, распознает мельчайшие изменения пульса, и не допускает ни единого отклонения от установленных алгоритмов.

В Полисе это называют «добродетелями». Смешно. Как можно считать благом то, что хочет вырвать им глотки? То, что подавляет любое желание под маской высшего блага? У всех в Полисе есть работа, у всех есть жилье, но не у всех есть право на выражение собственных чувств. Персею кажется, что его работа монотонная и пахнет химией и какой-то гнилью. Ему? Возиться с бумажками? Звучит как-то бред сумасшедшего.

Люди ведь даже не смотрят на него. Он стал воплощением их страха, тем, кто сумел взять мнимый контроль над системой. Когда дети всё же замечают его на улице, то они подозрительно шепчутся, а взрослые отводят взгляд. Иногда Персей ловит ненавистные взгляды, острые, как клинок. Реже – поддерживающие.

И взгляды эти он отчаянно пытается игнорировать, не решаясь признать свое поражение.

А еще он пытается подстроиться. Работать, глотать местную еду, монотонно гулять по городу и наблюдать за ремонтными работами – его заслуга. Но внутри него всё равно остается жажда ветра в волосах, криков банды, запаха костра и свободы.

Той свободы, которую он так отчаянно хочет себе вернуть. Браслет в такие моменты сжимается сильнее, не давая появиться гневу и тоске по прошлому, вынуждая из раза в раз продолжать подстраиваться и прогибаться, когда покой для Персея был равносилен смерти, но всё происходящее сейчас – не жизнь. Это лишь отсрочка казни, где палачом будет служить ободок металла на запястье.

***

Лаборатория непривычно сияет. Кажется, в ней впервые за много лет стоит безупречная стерильность. Генераторы тихо поют, кондиционеры поддерживают идеальную температуру. Новый проект Брута, впервые сделанный в одиночку, получил высший приоритет и миллионный грант. Любой на его месте должен ликовать, но почему он чувствует себя разбитым и проигравшим?

Это должно было называться победой: подавление революции, нейтрализация главной угрозы и тех, кто мог спровоцировать дальнейший конфликт. Икара больше нет, Лии... Тоже. Брут чувствует себя брошенным, ведь никто и не думал о его чувствах в этот момент.

— Разве это - то самое "лучше"? — Бубнит себе под нос Брут. — Они дали мне эту лабораторию, новый статус, безопасность. Жизнь лучше? Безусловно. Никаких тревог о завтрашнем дне, никаких проблем...

Но цена...?

Он видел, как надевали браслет на Персея. Видел, как гаснет последний огонь в его глазах и на смену ему приходит ледяная пустота.

— Это должен был быть инструмент для коррекции опасных социальных девиаций. А получилось орудие абсолютного контроля. — Продолжает свой монолог Брут. — Которым клеймят тех, кто отличается, излишней эмоциональностью.

Продал ли Брут свою душу, когда стал причастен к этому подавлению? Виноват ли он в том, что сделала Лия после снятия браслета?

Персей в своем грязном поселении был дикарем, но свободным. Брут в своей сияющей клетке – раб системы, которую помог усовершенствовать.

Персей разрушал каменным топором. Брут лично дал скальпель, чтобы резать по живому – по душам.

Можно ли изменить это?

Когда однажды Брут видит Персея, бредущего на работу, сгорбленного под невидимым весом браслета, он видит свое отражение. Персей в цепях физических. Брут – в цепях собственного успеха, комфорта, страха.

через 6 сезонов, когда Лололошка опять попадает в организацию:

междумирец: только ты это, давай не как твой предшественник, он вообще все ветки к хуям поломал, в отчеты поднасрал, мультивселенную пошатал.

лололошка: что?

ну, рассказывай, галочка, как твои дела.

хэдканон: фраза "аге-е-ент лололошка" появилась лишь спустя несколько смен генерального директора и на самом деле она означает "блять, опять сначала".

новый лололошка шлепается на пол перед луизой, поднимается, рукавом утирает сопли: з-здравствуйте...

луиза, прокручивая обручальное кольцо на пальце и закатывая глаза: и за что мне это... здравствуйте, аге-е-ент лололошка. в честь чего вы решили заняться уборкой помещения?

какого луизе раз в несколько тысяч километров получать в подарок нового мужа? и каждый раз это вчерашний школьник с соплей на носу.

Наконец всё это было закончено.

Эграсселю на мгновение показалось, что жизнь покидает его тело: руки затряслись, всё внутри неприятно сжалось, вынуждая эльфа издать короткий болезненный стон. Выход из заточения ощущался чем-то чужеродным и не правильным и поэтому, стоило печати спасть, как эльф потерял сознание, падая на что-то мягкое.

Сознание возвращается к нему медленно, словно всплывая со дна темного, холодного озера. Под Эграсселем твёрдая, неудобная подстилка, которая после долгого заточения кажется ему лучшей постелью. Голова у эльфа неприятно болит, ощущения отдают в виски, заставляя его смотрщиться от неприятной пульсации. Он пытается сделать жадный вдох, но вместо него выходит странный тихий хрип.

Собственное сердцебиение навязчивое и напоминает Эграсселю неприятный гул в ушах. Ему требуется несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать, что вдали слышатся чьи-то голоса, а над ним шебуршит листва. Значит, он уже не в своей темнице.

Эту "тишину" прерывает лишь чье-то дыхание.

С трудом эльф открывает глаза, перед глазами плывут пятна из теней, ведь света в этом мире нет уже давно. Он несколько раз моргает, щурит глаза и удивленно открывает рот.

Прямо перед собой, почти перед самым лицом, он увидел ее.

Сначала это был лишь силуэт на фоне теней: рыжие кудрявые волосы, собранные в незамысловатую прическу, мягкая линия щек, пухлые губы и янтарные глаза. Эграссель снова моргнул, и всё наконец встало на свои места.

Она была прекрасна. Не броской, ослепляющей красотой, а какой-то глубокой, спокойной и… неземной. Ее глаза, сощуренные и полные не то тревоги, не то любопытства, были устремлены прямо на него.

Джоан не отводит от него взгляда, лишь тянет руку и касается его лба, проверяя температуру.

— Как чувствуешь себя, симпапусик? Головка не болит? — Её голос не сразу доносится до ушей Эграсселя. — Не делай резких движений, сначала мне нужно оценить твое состояние, красотка.

Эграссель пытается приподняться на локтях, но Джоан сразу же останавливает его и недовольно цокает языком, явно не одобряя такую выходку. Легкая женская рука касается чужого плеча и прижимает обратно к земле.

— Я сказала, что сначала мне нужно оценить твое состояние. Мне казалось, что раз твои уши больше, чем у Лололошки, то ты точно хорошо меня услышишь. Или ты всё еще контужен?

— Я... — Эграссель не сразу находит слова, переводя свой взгляд ниже. Что же... На пару, секунд он задумывается над тем, что, кажется, понимает почему в момент падения было так мягко. — Что с Отцом? Где мы?

Ее губы тронула едва заметная, обнадеживающая улыбка.

— Ты в безопасности, — коротко и непривычно просто произносит Джоан, и ее пальцы, все еще лежавшие на его плече, слегка сжимаются в успокаивающем жесте. — Лучше скажи мне, Эграссель, падать на женщин – твоя изюминка?

Опешив от такого вопроса, Эграссель не замечает, как его щёки предательски краснеют, а уши дергаются под ее довольную улыбку.

— Можешь не отвечать, красавчик. У тебя всё на лице написано.

автор пожелал остаться анонимным.

представьте ее лицо, когда она впервые появляется в бункере лололошки и видит весь тот беспорядок, который он устроил, его коллекцию уток, его грязную толстовку и штаны, растянутые на коленках.

а потом сидит с мыслями: "и почему я вышла за тебя замуж?".

луиза: аге-е-ент лололошка.

междумирец, одним уверенным движением расстегивая ее бюстгальтер: у тебя фетиш на меня в роли подчинённого?

– дура.

– нет, ты дура!

— Надеюсь, задания достаются по уровню? А как тебе местные развлечения? Подпольный ринг? Тебе всегда нравилось подобное!

— Эграссель... — Пытается перебить его Лололошка, но всё тщетно: эльф почти сразу же перебивает.

— Почему ты вновь обращаешь ко мне так официально?

— Прости, Эграсса... Я рад, что ты так беспокоишься о моем комфорте, но я всё еще в шоке, что именно ты являешься директором. Ты ведь... Наверное в курсе, да? — Начинает говорить мироходец, резко чувствуя вину за свое последнее задание. Сель ведь всегда любил своего отца, хорошо ли он поступил, лишив его жизни? — Я... Твой отец, ну, в общем... Мне дали задание, сказали, что оно от... Не знаю, но кто-то важный. В общем, Тадмавриэль он...

— Убит тобой. Да, я знаю. — На губах у Эграсселя до ужаса довольная улыбка. — Рад, что ты взялся за мое задание, агент Лололошка. И выполнил его с ошеломительным успехом. Тебе понравилось твое повышение?

— Ты что? — Непонимающе спрашивает Лололошка, пытаясь понять не послышалось ли ему это. Разве Эграссель мог организовать нечто подобное? Добрый, светлый Эграссель... Солнце Архея.

— Дал тебе задание, Лололошка. И у меня уже есть новая задача для тебя.


#ПалачВремени

Директор Организации был для Лололошки главной загадкой. Ему давно хотелось узнать у кого же хватило не только ресурсов, но и умственных способностей создать нечто подобное, своими руками влхдвигнуть место, которое не подчиняется законам времени. Едва ли подобное доступно каждому! Это должен быть кто-то особенный и достаточно способный.

Но кто?

В голове Лололошки ворох мыслей: он даже предположить не может кто мог бы занимать столь высокую должность, верша руками сотрудников судьбы веток.

— Аге-е-ент Лололошка. — Тянет Луиза, сощурившись. — Вы меня что ли совсем не слушаете? Негоже заставлять руководство ждать. Разве вы не слышали о рабочей этике?

— Я... Я слушаю, да. — Стушевавшись, Лололошка возвращается из своих мыслей в реальность, посмотрев на женщину. Он ее побаивается: уж слишком много власти та имеет, знает куда давить. — Конечно, Луиза... Нельзя заставлять руководство ждать.

Почему-то мироходец уверен, что получит или выговор, или очередное противоречивое задание, которое заставит его усомниться в собственных моральных принципах: ничего другого от Организации он не получал за всё время работы.

Когда они идут по вагону, Лололошке кажется, что это занимает слишком много времени: разве у директоров не один вагон? Или это иллюзия и на самом деле они с Малецки видели специально подготовленное представление?

— Не забудьте постучаться, агент Лололошка. Директор не любит, когда к нему входят без стука. — Голос Луизы вновь вырывает его из мыслей. Они остановились у большой белоснежной двери, выглядещей уж слишком чужеродно в этом поезде. Кто будет там много внимания уделять подобной мелочи?

— Спасибо, Луиза. — Тихо отвечает мироходец, дожидаясь, пока женщина уйдет. Ему требуется еще несколько секунд прежде, чем наконец сделать шаг вперед и постучать в дверь, услышав короткое "входите".

И почему голос кажется таким знакомым?

— Вы... Хотели меня видеть, господин директор? — Тихо спрашивает Лололошка, желая хлопнуть себя по лбу от подобного обращения. Он проходит во внутрь просторного кабинета и тут же удивлённо выгибает брови, ведь атмосфера вокруг кажется ему до боли знакомой. По сравнению с Синклитом, многие места которого выглядят до ужаса стерильно, это место кажется полным жизни.

Ответа не следует, но прекрасно видно, как толкие пальцы стучат по ручке кресла: директор сидит спиной к Лололошке и у того не получается разглядеть его.

— Разве красиво стоять на пороге, Лололошка из Глассгарфа? — Произносит фигура в кресле.

Время в Синклите и без того не движется, но у мироходца возникает чувство, словно то замирает на несколько мгновений. Пульс учащается, а руки ощутимо дрожат: голос, этот приятный голос, который мог принадлежать только одному существу во всей мультивселенной.

— Чего же ты так официально? — Произносит Эграссель, разворачиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу. Он поправляет жилет от своего костюма, сделанного на привычный эльфийский манер: брюки, жилет, рубашка и накидка поверх, доходящая до бедер. Светлые волосы собраны в небольшой хвост.

— Я... Но ты... Как ты!? Ты ведь умер... Я... Я... Своими же руками... — Бубнит Лололошка, не сводя взгляд с лица эльфа. Для мертвеца Эграссель слишком светло улыбается: ну прямо солнце, которого Архей лишился на века. — Мне... Мне так стыдно...

— Ло... — Голос Эграсселя звучит так мягко, успокаивающе, словно обволакивая со всех сторон. Эльф поднимается со своего кресла и делает несколько шагов к мироходцу, чтобы провести рукой по каштановым кудрям. — Я ведь сам попросил тебя об этом, верно? Здесь нет твоей вины, Лололошка. Боюсь, есть вещи, которых мы не можем избежать при любом исходе.

— Но как ты?

— Даже в предопределеных вещах могут найтись исключения из правил. — Эграссель смешок издаст – слишком непривычный для него – и руку с кудрей уберет. — Как тебе Синклит, Лололошка? Нравится здесь? Ох, я так переживал, что он не будет соответствовать твоим ожиданиям.

И, не дожидаясь ответа, Эграссель говорить продолжает под удивленный взгляд Лололошки.

что увидит междумирец после пробуждения:

после поста могильщика в голове только такие вайбы...

простите, две одинаковые пикчи.

поскольку корешей у меня нет, а не-корешам передавать я стесняюсь, пусть это будут те люди, которых я хотя бы знаю...

суть эстафеты: выбрать эстетику/картинку и цитату по ассоциациям с контентмейкером, а потом сделать вот такую приятность для него, чтобы поднять настроение и, так скажем, боевой дух!

передаю мор и онису!!