О, прекрасный Аммиан!

На самом деле я довольно долго сторонился Аммиана Марцеллина по разным причинам. Но как-то раз мне пришлось читать его вместе с одним студентом, и тут внезапно выяснилось, что Аммиан вообще-то страшно интересный автор. И язык у него отличный: странный, местами совершенно дикий, но именно поэтому очень живой и узнаваемый. Особенно занятно, конечно, его положение между двумя культурами. Сам он в знаменитой финальной фразе называет себя miles quondam et Graecus – «бывшим военным и греком», – но пишет огромную историю по-латыни и при этом явно прекрасно знает латинскую литературную традицию. В общем, чем дальше его читаешь, тем меньше понятно, почему я столько лет от него бегал.

И вот недавно я наткнулся на отличную статью Джорджа Вудхёйзена «Ammianus Marcellinus, Libanius and Late Roman Names». Она мне особенно понравилась потому, что замечательно показывает, до каких, казалось бы, побочных вещей приходится иногда докапываться, чтобы решить вполне конкретную историко-филологическую проблему. И заодно напоминает, что история и филология — одна наука, которую мы почему-то периодически любим изображать этаким платоновским андрогином, насильственно рассеченным на две половинки.

Проблема тут вот какая. Биографию Аммиана мы знаем прискорбно плохо, а потому исследователи давно пытались поймать его в письмах знаменитого антиохийского ритора Либания. Особенно соблазнительно выглядит письмо 233, написанное около 360 г. В нем Либаний рекомендует своим бывшим ученикам человека, доставившего письмо:

πειθέτω δὲ ὑμᾶς χρημάτων καταφρονεῖν ἄνευ τῶν ὑπ’ ἐμοῦ πολλάκις εἰρημένων ὁ τὰ γράμματα φέρων, ὃς ὑπὸ μὲν τοῦ σχήματος εἰς στρατιώτας, ὑπὸ δὲ τῶν ἔργων εἰς φιλοσόφους ἐγγέγραπται τὸν Σωκράτην ἐν μέσοις μιμησάμενος κέρδεσιν, ὁ καλὸς Ἀμμιανός.

То есть примерно: «Пусть и без всего того, что я часто вам говорил, доставивший это письмо убедит вас презирать деньги: по своему облику он записан среди военных, а по делам — среди философов, подражая Сократу посреди выгод, — прекрасный Аммиан!»

Ну как тут устоять? И год подходит, и имя подходит, потом человек состоит на императорской службе – тоже подходит. Более того, это как раз темное место в биографии историка: после отставки его начальника Урсицина в 359 г
Аммиан на несколько лет практически исчезает из нашего поля зрения, а в 363 снова обнаруживается в армии Юлиана во время персидского похода. Вот вам, казалось бы, и Аммиан в 360.

Так его действительно и идентифицировали — среди прочих Томпсон, Сайм и особенно Барнс. Вудхёйзен говорит: «Не надо, дядя!», а доказательство этого неожиданно заключается не в στρατιώτης, не в географии и даже не в биографии, а в том, как в IV в. функционировала римская ономастика.

К этому времени привычная школьная схема praenomen – nomen – cognomen давно уже плохо описывала живую систему. Обычно у человека существовало одно главное имя, а именно то, которым его называли в повседневной жизни. Перед ним могли стоять дополнительные имена: родовые, статусные и т. п. Причем сами эти добавочные имена, само собой, могли сообщать довольно много о социальном положении человека. Например, Aurelius после массового предоставления римского гражданства Каракаллой постепенно оказывается характерным скорее для рядового населения. Flavius, напротив, может маркировать человека, поднявшегося благодаря государственной службе, а старая элита охотно сохраняет настоящие фамильные имена и порой вообще не нуждается в почетном Flavius. Но самое важное правило очень простое: если имен несколько, главное стоит последним, а если человека называют только одним именем, употребляется именно оно. Q. Aurelius Symmachus в обычной жизни — Symmachus, а не Aurelius.

И вот тут Аммиан попался. Единственная надежная древняя внешняя ссылка на нашего историка — у Присциана — называет его просто Marcellinus. А explicits книг Res gestae в Vat. lat. 1873 дают полную форму: Ammianus Marcellinus.

Следовательно, его главное («диакритическое») имя – Marcellinus, а Ammianus – дополнительное, вероятно фамильное.