Характер филолога

Вчера, прежде чем обсуждать со студентами, как в античности развивалось значение слова φιλόλογος (я именно с этого обычно начинаю курс по истории классической филологии, который, понятное дело, начинается с античной традиции) я решил немного их развлечь, а заодно и самого себя, и еще раз прочел с ними «Филолога», сочиненный лейпцигскими филологами для издания «Характеров» Феофраста 1897 г. под редакцией Конрада Кихориуса. Это тот самый 31-й характер – ΦΙΛΟΛΟΓΙΑΣ ΛΑʹ. – которого у Феофраста, разумеется, никогда не было.

С этой вещью есть небольшая библиографическая неприятность. В нормальном pdf самого издания вы ее не найдете: «Характер филолога» не был включен в книгу как обычная ее часть, а существовал в виде отдельного вкладыша (Beilage). Само издание было приурочено к 47-му Съезду немецких филологов и педагогов, проходившему в Дрездене в 1897, и этот листок, по-видимому, вкладывался в экземпляры, предназначенные участникам. Во всяком случае, найти хороший скан именно этого оригинального вкладыша мне пока не удалось. Если у кого-нибудь он обнаружится – буду очень благодарен.

Шутка, конечно, давно известная, но от этого ничуть не менее прекрасная. Потому что лейпцигские филологи не просто написали забавную пародию на самих себя и нас сегодняшних. Они с почти неприличной виртуозностью воспроизвели язык, синтаксис и саму композиционную технику Феофраста. Сначала, как и положено, определение: ἔστιν ἀμέλει ἡ φιλολογία ὑπερβολή τις ἐπιθυμίας γραμμάτων καὶ πραγμάτων παλαιῶν: «филология, разумеется, есть своего рода чрезмерная страсть к древним письменам и древним вещам». А филолог вот какой человек! Затем начинается обычная феофрастовская вереница признаков: καί… καί… καί… – и филолог постепенно возникает перед нами во всей красе.

Причем авторы играют не только с языком Феофраста, но и с конкретными «Характерами». Филолог, который проводит в библиотеке больше времени, чем дома, напоминает феофрастовского ἀπονενοημένος, проводящего больше времени в тюрьме, чем дома. Филолог, заставляющий пятилетних детей учить эпические стихи, отсылает к ἀναίσθητος, который заставляет своих детей до изнеможения заниматься борьбой и бегом. Его профессиональное οὐ πιστεύω – «не верю!» – буквально напоминает реплику из «Иронии». А филолог, который знает один подходящий ко всем случаям гомеровский стих и без конца его повторяет, явно родственен «олигарх, который тоже знает из Гомера одну-единственную строку.

Особенно хорош эпизод с собственным ребенком. Филолог встречает его на улице, не узнает и начинает утешать гомеровскими стихами: «Что ты плачешь, дитя? Где живешь? И где же отец твой?». Но авторы пошли дальше. Они спародировали даже то, чем сами профессионально занимались, – рукописную передачу текста. В самом конце филолог, вернувшись из Афин и Рима без денег, потому что все потратил на сомнительные монеты, черепки, камушки, лекифы и прочий сомнительный археологический хлам, обещает жене в следующий раз взять ее с собой, а на полях (in margine) появляется вариант: καὶ τῇ πενθερᾷ – «и теще». Получается маленький собственный apparatus criticus к только что сочиненному псевдо-Феофрасту.

Ну а сам портрет филолога, конечно, совершенно карикатурный. Он приходит в восторг от испорченных текстов, потому что их можно исправлять; радуется бумаге, пляшет перед пергаменом, вопит от счастья при виде папируса, поет пеан камню и поклоняется бронзе; не позволяет служанке наводить порядок на письменном столе; знает древние законы лучше современных; вечно чему-нибудь учит окружающих; страшно ругается с коллегами и громче всех кричит, что только его мнение правильно; а в споре употребляет главным образом четыре аргумента: «Не верю!», «Это нелепость!», «Споаведливость противоположного я неопровержимо дрказал третьего дня!» и, конечно, бессмертное: «Вы, верно, еще незнакомы с моей последней статьей на эту тему?» Понятно, что это ирония. Более того – прекрасная профессиональная самоирония людей, которые очень хорошо понимали, над чем именно они смеются. Прошло почти 130 лет и, кажется, вообще ничего не изменилось.