Интересно в этом смысле рассмотреть психоанализ как одну из форм такой процессуальной философии, или даже актуальнее — не-философии, которая не реагирует тревогой на вскрытую в ней проблематику именно потому, что находится в смещении по отношению к самому вопросу об истине, понимая ее несколько иначе, нежели в духе априорно синтетического. Так, психоанализ действительно находится в подвешенном состоянии по отношению ко всякой истине, до конца не определяя себя в качестве эпистемологической рамки, оставляя зазор и даже собирая себя исходя из логики этого зазора. Так, страдающий от рождения диплопией, он схватывает оба уровня собственного эффекта и отбрасывает всякую аксиоматику, кроме той, что подводит к вопросу об истине желания.

Анализ прокладывает себе путь, проскальзывая от концепта к концепту, как нечто нефиксированное, огибающее вопрос о себе самом.

Так, например, истину внутри эпистемологического аппарата можно представить в качестве осевого скелета, который он должен в работе задействовать. Но психоанализ совершает подладку принципов организации своей конституции под цели, для которых она предназначена. Он слагает себя по модели без несущих костей, оставляя себе только хрящи и предельную подвижность суставов, чтобы оказаться способным безболезненно проникнуть в любую, даже самую захудалую эпистемологию, и нащупать ту истину, которая была причиной ее зачатия и конститутивных особенностей, проистекающих из его условий.

Здесь же мы ясно усматриваем аналогию устройства аналитической теории в виде внутренней восьмерки, где собственно эпистемология является также и тем, что анализант предъявляет или же только конструирует во время анализа. Можно даже предположить, что витьеватый язык, жонглирование терминами, заигрывание с философией и заимствование интеллектуальных приемов оказывается тем, что и создает нечто вроде иллюзии полноты, непротиворечивости, потентности к вынесению окончательного суждения и прочее.

Но, как уже было сказано, в самой сути своей анализ отказывается от обладания костями, так как признает их вредность для своей практики. Так в конечном итоге сам анализ образуется вокруг некоторой пустоты, помещая ее в центр своей теории, как то, вокруг чего образуется само желание. Здесь же мы узнаем нехватку не только в качестве интересного слова, но системообразующего принципа, на признание которого нанизывается этическое измерение, находящее свое отражение как в кабинете, так и в дискурсивных практиках за его пределами.

Та же аналитическая теория ставит вопрос об этом как о наслаждении смыслом. Наверное, наиболее полной, развитой формой такового будет целая система устойчивых, взаимонепротиворечивых суждений. Таким образом, наслаждение от ее применения будет мыслиться как фаллическое, где не-оппонент субъекта анализа настаивает на безупречности предложенного концепта. Подлинно аналитический жест будет заключаться в том, чтобы признать то, что мы уже упоминали как нехватку, в полемике с не-оппонентом. Таким образом, субъект анализа остается последователен в своих теоретических изысканиях и объясняет подобный маневр — с опорой на них — через принятие кастрации, то есть усвоение закона о невозможности фаллического наслаждения.

Так, жертвуя собственными притязаниями на верифицируемость и доказательность тех же интерпретаций, анализ возлагает груз этой ответственности на плечи дискурса университета (продуктами которого и являются интерпретации данных мрт, кардиограммы, анализа крови и т.д.). Субъект анализа опрокидывает себя же, полагая тактической целью отказ от роли зеркального образа, оппонента (именно затем, да простит читатель, вводится не- в предшествующих абзацах). Таким образом, он же переводит взгляд на сам акт, где не-оппоненту важно свою долю наслаждения урвать. Психоанализ кокетливо стушевывается, подсобирает перья и признается в пустотности, продырявленности, несовершенстве – обнажая нехватку, чтобы двойным жестом поставить ее себе на службу. В этом изводе психоанализ ставит перед собой одну единственную цель, как в кабинете, так и за его пределами, — дать насладиться другому.