Инъекция психоанализа

Иногда уверенность в собственной непривлекательности переносится легче, чем неизвестность. Определённость позволяет сохранить хотя бы иллюзию контроля: если причина страдания найдена во внешности, её будто бы можно исправить.
— Алессандра #Лемма

#психоанализ #психология

🤥 Комплекс Телемаха. Часть 6. Новые знамена новых людей

В продолжении рассуждений о Законе и его отсутствии Рекалькати противопоставляет конфликт классического психоанализа, когда дети хотят нарушить то, что защищают родители - бунт, борьба, трагедия; условный Эдип убивает отца и занимает его место, современной тенденции поиска этого закона.

💖Такое противопоставление иллюстрируется двумя зарисовками о кражах:

💖В одном случае пожилой  мужчина вспоминает о краже книг в библиотеке в детстве, чувство трепета от самого нарушения, обхождения Закона.
💖В другой перспективе молодая девушка, ворующая в супермаркете, которая не помнит, что конкретно она крадет, не чувствует удовольствия от риска  и хочет только быть увиденной, остановленной этим законом.

И в такой тотальной “неувиденности”, молодые люди изо всех сил привлекают внимание, размахивая различными “знаменами”.

💖Первым из них Рекалькати рассматривает расширение периода подростковости, который начинается всё раньше, а  окончания иногда и вовсе не достигает.

Своеобразное застревание в периоде доступности, неограниченного выбора и вседозволенности создает перенасыщение информацией, впечатлениями, знаниями.

Но не передается чувство стабильности и опоры, ответственности и смысла, оставляя молодого человека в одиночестве, в окружении все новых вещей и все меньших близких связей.

💖Другим знаменем можно считать разочарование от отношений между мужчиной и женщиной.
Идея найденной “половинки” рушится, другой остается другим, а тело остается вне слияния, у каждого свое - отдельное.
И эта травматизация такой реальностью пытается найти защиту в бесконечной смене партнеров, случайных отношениях, соответствующей видео-продукции как попытки не встречаться с другим по-настоящему. Использовать тело как объект, чтобы не иметь дела с субъектом: не любить, а потреблять.

Настоящая же любовь рассматривается Рекалькати как способность принять инаковость другого.
И мне кажется, это очень перекликается с тем представлением о зрелой любви, которое мы обсуждали на этой неделе.


💖Еще одним знаменем этого поколения Рекалькати считает депрессию, о которой мы поговорим в следующей части.

💖

#Хроники_Ариадны_книги #Одиссея #Рекалькати #Комплекс_Телемаха

Близость

Диалог возникает не тогда, когда мы во всем согласны. Это спутанность. Диалог тем более невозможен, когда мы радикально не имеем никаких пересечений. Диалог возможен тогда, когда рука одного тянется в сторону другого, который тянется к нам своей рукой. Это обоюдность, взаимность, которую сложнее всего достичь. Ибо диалог предполагает уязвимость, доступность быть раненым и убитым, как физически, так и психически. Нож возникает как фантазматическая возможность, но в последний момент отводится подальше от Другого, и в этом зазоре между я и не-Я и возникает диалог. Не как умный обмен словами, хотя порой он и может быть полезен, ведь совсем без слов нам, увы не обойтись.

Диалог возникает в той пустоте между. Пустоте, которая не ощущается тревожаще-мрачной, словно мы в рассказах Лавркрафта или фильмах Хичкока, а безопасной, которая возникает, и не в моменте, в постепенно, посредством слов «Я не знаю, расскажи мне пожалуйста о себе». Возникает встреча. Встреча, в которой каждый участник важен, и нет кого-то лучше или кого-то хуже, есть в чем-то два растерянных человека, достаточно ресурсных для того, чтобы слушать и слышать. Быть, а не притворяться находящимся здесь. Ибо можно быть, но отсутствовать. Равнодушие страшнее ненависти.

Когда в моменте незнания друг друга появляется что-то, что шумом перекрывалось-Вашими проекциями, проективными идентификациями, Вашими ожиданиями, сказками и мифами, Воображаемым, странными объектами, Вашими фактами( ибо знание возникает здесь и сейчас). Это очень страшно, особенно когда всегда заранее знаешь - это то-то, а то другое. Он такой или другой. Когда в моменте встречи с человеком у тебя распадается вся речь, ибо все эти иллюзии были лишь иллюзиями. Они разрушились об жизнь. И если Вы не готовы будете смотреть в глаза Другому как своему собственному страху, Вы не сможете пойти на контакт. Ибо близость это всегда страх.

Страх ошибиться, страх пораниться, страх потерять место, страх быть отверженным. Особенно это важно для психоанализа-проще обвинить кого-то в чрезмерной ригидности, или в крайнем нарциссизме, или в чрезмерной теплоте или строгости до краю. Прежде чем критиковать Другого, загляните в его портфель, спросите себя - я это не понимаю или не хочу понимать? Мне важнее знание или своя собственная гордыня? Я хочу любить и ценить или я хочу подчинять? Может ответив на эти вопросы или задав их, Вы уже немного, но будете другими.

#размышления

Конференция Академии Современного Психоанализа и Психотерапии «Близость: между слиянием и встречей»

The unconscious is structured like a language… The unconscious marks its print on the subject, the language which constitutes it impregnates the subject who is born in a bath of language which precedes it.

Бессознательное структурировано подобно языку… Бессознательное оставляет свой отпечаток на субъекте; язык, который его конституирует, пронизывает субъекта, рождающегося в языковой среде, которая предшествует ему.

Lacan
Цитирует: Patrick Landman
«The Lacanian Unconscious»

📕Новости книжного!
Институт Психологии и Психоанализа на Чистых прудах

Пьер Марти «Индивидуальные движения жизни и смерти. Опыт психосоматической экономии».

 

Для начала, мы предложили бы те сложные [клинические] ситуации, в которых нам приходится оказываться, к насколько возможно меньшему числу элементарных данных. Таким образом, нам придётся признать с этого момента, что основной принцип, которым мы необходимо руководствуемся в наших исследованиях есть принцип эволюционизма. Наша изначальная приверженность принципу эволюционизма испытана временем, в то время как многие другие наши гипотезы рушились. Впрочем, нам вовсе не кажется, что верность этому принципу [эволюционизма] являла собой [своего рода] невротическую позицию, предназначенную давать [нам, как учёным] успокоительную концепцию нашей [научной] жизни.

Стоимость книги: 1000 рублей
Приобрести можно в Институте на Чистых прудах  только очно.

Адрес: г. Москва, ул.Чистопрудный бульвар, 21 метро  Чистые пруды

Телефон: +7 (495) 625 59 70; +7 (903) 003-18-45
Книгу не высылаем и не отправляем с курьером. Отдела доставки в Институте нет.

Следующий объект на выставке - вполне приличный, но со своей кровавой историей ❤️

«Лучшие кандидаты на близость — вовсе не те, кто не причинит нам боли: таких людей не существует. Скорее, это те, кто хотя бы немного понимает, как именно они будут причинять её, и способен предупредить нас об этом заранее, в подходящий момент, с изяществом и долей юмора. На первых свиданиях нам стоило бы сразу обратиться к потенциальному партнёру с меланхолической улыбкой и спросить: «Итак, а как именно ты собираешься колоть меня своими иглами?»

Из музейного описания:

“Металлическая фигурка дикобраза с иглами
Австрия, 1909. Бронза

Размышление об объекте — Ален де Боттон

Дикобразы — травоядные грызуны, покрытые острыми иглами; у них есть лишь тонкий слой подкожного жира, помогающий сохранять тепло. Холодными ночами им приходится тесно сбиваться вместе в норах с другими представителями своего вида — но, делая это, они часто сильно ранятся об иглы соседей. Нередко на рассвете можно увидеть дикобразов, выбирающихся из-под земли со следами крови друг друга на теле. За свою защиту этим грызунам приходится платить высокую цену: выбор стоит между переохлаждением и ранением.

Зигмунд Фрейд много размышлял о дикобразах и, отдавая дань их затруднениям с близостью, поставил бронзовую фигурку одного из них на свой письменный стол — сначала в Вене, а затем в Лондоне, где она находится и по сей день.

Когда пациенты подробно рассказывали ему о своих мучениях — о жёнах, чувствовавших себя нелюбимыми, мужьях, неспособных хранить верность, партнёрах, которые не слышали жалоб друг друга, соблазнителях, способных желать лишь тогда, когда их отвергали, — Фрейд мог взглянуть на острые, как бритва, бронзовые иглы и понять: то, что он слышит, — не отдельные случаи несчастья, а всё новые примеры тех рисков, с которыми мы сталкиваемся всякий раз, когда ищем — как нам и необходимо — альтернативу пребыванию наедине с собой.

Психоанализ впоследствии создал беспрецедентное понимание того, почему мы так склонны до крови ранить самих себя в отношениях. Каждый из нас вступает во взрослую жизнь с такой историей за плечами, которая уменьшает наши шансы на удовлетворённость в настоящем. Первые недели страсти могут пройти вполне благополучно, но вскоре наше сложное прошлое начинает давать о себе знать.

Когда-то, в детстве, нас заставляли чувствовать себя никчёмными и испытывать стыд; теперь любовь другого человека кажется нам нереальной, и мы постоянно ставим её под сомнение и подвергаем испытаниям. Или же детство оставило нас тревожными из-за ненадёжности других людей, и потому мы без конца просим заверений и требуем доказательств верности — что в конце концов отталкивает именно того человека, которого мы так хотим удержать рядом.

Мы можем казаться милыми, у нас бывают добрые минуты, мы вовсе не постоянно встревожены; и всё же каждый из нас покрыт иглами, которые будут колоть и тяжело ранить любого, кто окажется достаточно безрассуден, чтобы приблизиться к нам.

Мы тратим слишком много времени на сожаления о своих конкретных выборах и слишком мало — на то, чтобы находить меланхолическое утешение в понимании: задача близости из-за колючести нашей психики по самой своей природе оказывается мучительно и почти неразрешимо сложной.

Лучшие кандидаты в партнёры — вовсе не те, кто не причинит нам боли: таких людей не существует. Это скорее те, кто хотя бы немного понимает, как именно они будут причинять нам боль, и способен заблаговременно предупредить нас об этом — с тактом и долей юмора. На первых свиданиях за ужином нам стоило бы научиться поворачиваться к потенциальному дикобразу и с меланхолической улыбкой спрашивать:

«Так как же именно ты будешь колоть меня своими иглами?»

Ален де Боттон — философ, сооснователь и креативный директор The School of Life. Автор многочисленных бестселлеров на темы любви, путешествий, архитектуры и литературы”.

По следам Сочинской конференции о близости. Близость начинается с переживания безопасности. С возможности приблизиться и отдалиться, показать зависимость и не оказаться в подчинении, обнаружить различие и не потерять отношения. Проявить искренность в любой форме и быть услышанным. Только тогда расстояние между двумя не приходится уничтожать, чтобы чувствовать связь.

В музее Фрейда в Лондоне выставка, посвященная сорокалетию музея «40 лет, 40 объектов».

Зайду с козырей

ОБЪЕКТ 24

Фаллический амулет из слоновой кости

Япония, XIX век. Слоновая кость
Инвентарный № LDFRD 3409

Фрейд собрал около двадцати фаллических амулетов. Многие из них были римскими, но в его коллекции также есть этрусские, египетские и японские образцы. Этот японский фаллический амулет использовался как талисман, приносящий удачу; его верхняя часть выполнена в виде головы барана. Он символизировал мужскую силу и, вероятно, вшивался в одежду, чтобы обеспечить магическую защиту от злых духов.

Почитание фаллоса как символа удачи и баран как символ мужской силы встречались во многих культурах. Фрейд выступал против современных ему консервативных представлений, согласно которым гениталии считались «объектами стыда… и даже отвращения».

Он писал, что:

«В ходе культурного развития из сексуальности было в конечном счёте извлечено столь многое из того, что считалось божественным и священным, что её истощённый остаток стал предметом презрения».
Из музейного описания

Объяснение создаётся для того, чтобы прекратить исследование. Его убедительность измеряется тем, насколько успешно оно защищает человека от дальнейших вопросов.

Джемма Корради #Фьюмара

Ибо в своей дальнейшей жизни, которая не имела бы права называться так, если бы не означала изменения и обновления живого, оригинал меняется. Ведь даже для раз и навсегда установленных слов
существует некая пора дозревания. То, что при жизни
автора считалось, возможно, чертой своеобразия его
поэтического языка, позднее может утратить это значение;
скрытые же прежде черты способны вновь выступить
на свет из уже сложившегося. То, что раньше было молодо, позже поистрепалось, то, что тогда было в ходу, может потом звучать архаично. Искать сущность таких перемен, как и столь же частых изменений
смысла, в субъективности потомков, а не в сокровеннейшей
жизни языка и его произведений, означало
бы — мирясь даже с грубым психологизмом — смешивать
причину и сущность вещей, или, говоря более
определенно, отрицать из-за бессилия мышления один
из мощнейших и плодотворнейших исторических процессов. И даже если бы мы пожелали представить последний росчерк пера автора как добивающий удар кинжалом в сердце, несущий милосердную смерть его произведению, это все равно не спасет ту упомянутую мертвую теорию перевода. Ибо подобно тому, как полностью меняется в веках звучание и значение великих поэтических произведений, меняется и родной язык переводчика. Да, в то время как слово поэта в своем языке переживает века, переводу, даже самому выдающемуся,
предначертано погрузиться в развитие своего языка и в нем, обновленном, потонуть. Перевод настолько
далек от того, чтобы быть немым уравнением
между двумя умершими языками, что именно ему среди всех словесных форм искони присуща потребность
примечать дозревание чужого слова и муки рождения собственного.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

История великих произведений
искусства знает период их вызревания на базе определенных
источников, их воплощение в эпоху жизни художника, и затем — период их, по сути, вечного дальнейшего существования в последующих поколениях. Если последнее имеет место, можно говорить
о славе. Переводы, означающие нечто большее, чем просто передачу сообщения, возникают в том случае, если произведение в течение своей дальнейшей жизни достигло эпохи своей славы. Посему они не столько
служат ей, как с высокомерием мнится обычно плохим переводчикам, нет, они обязаны этой славе самим своим существованием. В них жизнь оригинала обретает
свой неустанно возобновляющийся, самый исчерпывающий
и самый поздний расцвет.

Поскольку это — расцвет некоей своеобразной
и великой жизни, то он отмечен своеобычной и великой
целесообразностью. Жизнь и целесообразность — их лежащая, казалось бы, на поверхности и вместе
с тем почти ускользающая от постижения взаимосвязь
раскрывается лишь тогда, когда поиски той цели, на которую воздействуют все отдельные целесообразные
закономерности жизни, осуществляются не в пределах
ее же самой, а в высших сферах. Все целесообразные
жизненные явления, как и сама их целесообразность
вообще, целесообразны в конечном счете не для жизни,
а для выражения ее сущности, для отображения ее значения. Так перевод в конечном итоге целесообразен для выражения глубинных взаимосвязей между языками. Сам он не в состоянии вскрыть эту потаенную взаимосвязь, не может он ее и создать; но показать ее, наметив ее истоки или интенсивно ее воплощая, он способен. И по сути, это изображение означаемого
с помощью такой попытки обнаружить зародыш его создания есть совершенно особенный способ изображения,
который вряд ли может встретиться нам в сфере
безъязыкой жизни. Ибо эта последняя, пользуясь
аналогиями и знаками, знает и другие способы толкования,
нежели интенсивное, т. е. предвосхищающее,
предзнаменующее воплощение. Однако та упомянутая
глубинная взаимосвязь языков обладает качеством
своеобразной сходимости. Заключается она в том, что
языки вовсе не чужды друг другу, они a priori и невзирая
на все исторические отношения родственны друг
другу в том, что они хотят высказать.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

О том, что не только в органической телесности может таиться жизнь, подозревали даже во времена величайшей стесненности мышления. Но речь должна идти вовсе не о том, чтобы при помощи слабого скипетра
души расширить ее пределы, как это пытался сделать Фехнер ; не говоря уже о том, что жизнь может быть
определена исходя из еще менее значимых моментов анималистического характера, например из восприятия,
которое способно предоставить нам лишь ее эпизодическую
характеристику. Понятие жизни будет оценено по достоинству скорее в том случае, если все, что запечатлелось в истории и было не одной только ареной ее действий, будет считаться жизнью. Ибо в конечном счете пространство жизни следует определять исходя из истории, а не из природы, не говоря уже о столь зыбких понятиях, как восприятие и душа. Следовательно,
перед философом встает задача понимания всей жизни природы исходя из куда более обширной
жизни истории.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Некоторым произведениям переводимость свойственна
как нечто сущностное — это не означает, что перевод их сущностей сам по себе, здесь имеется в виду, что определенное значение, присущее оригиналу,
проявляется именно в его переводимости. Совершенно
очевидно, что каким бы хорошим ни был перевод, он не способен ничего значить для оригинала. И тем не менее в силу переводимости оригинала перевод состоит с ним в тесной связи. Да, эта связь особенно тесна, когда для самого оригинала она уже ничего не означает. Ее вполне можно назвать естественной, а еще точнее — жизненной взаимосвязью. Подобно тому как проявления жизни теснейшим образом связаны со всем живущим, ничего для него не означая, так же и перевод происходит непосредственно от оригинала. Правда, не столько из жизни оригинала, сколько из его «живучести». Ведь перевод возникает позже оригинала и для значительных произведений, которые никогда не находят достойных переводчиков в эпоху своего возникновения, обозначает стадию их дальнейшей жизни.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Такому уму следует указать на то, что известные реляционные понятия сохраняют свой хороший, можно даже сказать — наилучший — смысл только в том случае, если их не увязывают заранее исключительно с человеком. Так, например, вероятно, можно было бы говорить
о чьей-то незабываемой жизни или о каком-то незабываемом
мгновении, даже если все люди об этом забыли. Ведь если бы их сущность того требовала, чтобы они
были незабываемы, то этот предикат не был бы ложным, в нем заключалось бы лишь требование, которому люди не соответствуют, и одновременно содержалось
бы указание на ту область, в которой этому требованию было бы соответствие — в божественной идее.
Следовательно, переводимость языковых форм имеет смысл рассматривать и тогда, когда людям они представляются непереводимыми. И разве они в действительности не должны быть таковыми до определенной степени, если применить к ним строгое понятие перевода?


Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Вопрос переводимости произведения может толковаться двояко. Он может быть сформулирован так: найдется ли среди читающей публики подходящий переводчик для такого произведения? Или же, более
глубоко, так: допускает ли оно по самой своей сути перевод, и, далее, — сообразно значению этой формы, — нуждается ли оно в переводе?

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Так что же «говорит» поэтическое произведение? Что оно нам сообщает? Совсем мало говорит
оно тому, кто его понимает. Самое существенное в нем — не сообщение, не высказывание.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Ибо ни одно стихотворение
не предназначается читателю, ни одна картина — зрителю,
ни одна симфония — слушателям.

Беньямин, Вальтер

Задача переводчика

Маски времени. Эссе о культуре и литературе /
Пер. с нем. и франц.; Сост., предисл. и примеч.
А. Белобратова.— СПб.: «Симпозиум», 2004.—480 с.

Сегодня на Конференции по психоанализу мы много говорили про аналитическое поле, встречу, слияние, близость. Про нашу работу и профессию, кто как ее понимает. О том, кому принадлежит то, что в поле возникает, где заканчивается моё и начинается чужое, и можно ли вообще провести эту границу, если мысль рождается между людьми.

Потом мы каким-то образом оказались в квантовой природе психики, очеловечивании искусственного интеллекта, его пользе и опасностях, конкуренции психотерапевтов и нейросетей и техногенных метафорах.

И я сказала, на дискуссии. немного иронизируя, что психоанализ ведь тоже своего рода технология.
А мы - ее носители. Мы заняли место тех, к кому люди прежде приходили со своим страданием, страхом, виной, желанием, вопросами о любви , ненависти и смерти. Когда-то это были священники и религия, шаманы и гадалки, гуру и жрецы, сегодня одним из таких мест стал кабинет психоаналитика.

Мы психоаналитики - носители определённого способа думать о человеке, и даже психотерапевтические теории выбираем, возможно, не только за их объяснительную силу, но и потому, что какие-то из них лучше других помогают именно нам самим выдерживать тревогу и жить собственную человеческую жизнь.

Кто знает, кто займёт наше место завтра. Может быть, машины и нейросети. А мы будем собираться на конференциях и делиться опытом того, как проходили у них анализ.

В ответ коллега довольно резко сказал: если это машина, это нельзя называть терапией. У машины нет желания.
И тут мне стало интереснее уже не то, может ли машина быть аналитиком, а то, что произошло между нами.
Я вспомнила Младена Долара, говорившего в прошлом году в Стамбуле об иронии и непосредственности ( immediacy) — характерной для нашего времени тяге к незамедлительности , сокращению расстояния между желанием и его удовлетворением, импульсом и ответом.

Возможно, моя интонация и правда не была беззаботно юмористической. В ней были раздражение и критика нашей профессиональной уверенности в собственной незаменимости, безусловно агрессия на отрицание профессионального страха лишиться авторитета, статуса и дохода. .Всё это тоже было правдой моей фразы.
Мне хотелось быть услышанной во всех её аккордах.
Потому что ирония существует именно в зазоре между тем, что человек говорит, и тем, что он этой фразой делает.

Чтобы услышать иронию, приходится на мгновение задержать собственный отклик и допустить, что буквальный смысл сказанного ещё не исчерпывает происходящего. Спросить — хотя бы внутренне: что человек сейчас делает этой фразой? Над чем смеётся? Что ставит под сомнение? К чему приглашает меня присоединиться?

Но этот промежуток схлопнулся Услышать, стало значить определить значение по теории и ответить из знания . «Машина может быть аналитиком». — «Нет, потому что у неё нет желания».

А между этими двумя фразами осталось много неуслышанного: шутка, агрессия, тревога, провокация, сомнение в вечности нашей профессии, игра с нашей грандиозностью и приглашение вместе представить невозможное.
Наверное, именно этого мне хотелось бы от встречи: не чтобы другой понял меня «правильно» и тем более не чтобы согласился со мной, а чтобы моя речь могла некоторое время оставаться многозначной. Чтобы мы не слишком быстро отнимали друг у друга право означать больше, чем мы успели услышать.

Можно долго обсуждать, кому принадлежит то, что возникает в поле, и искать для этого язык квантовой физики. А можно обнаружить поле прямо между двумя людьми в нескольких секундах между одной фразой и ответом на неё.

Не теории нам недостаёт. Нам не хватает паузы между словом другого и собственным ответом. Мы слишком быстро понимаем и, возможно, именно поэтому не успеваем услышать интонацию.. То, что возникает раньше смысла. Очарованные логикой, мы иногда пропускаем музыку встречу.

#психоанализ #конференция #ирония #близость

Научная беспристрастность не отменяет любви( Ханс Лёвальд)

Андреа Селенца

Конференция Академии Современного Психоанализа и Психотерапии «Близость: между слиянием и встречей»

#цитаты

«Задача переводчика не в том чтобы передать что хотел сказать человек на своем языке, а чтобы трансформировать свой язык под влиянием того языка с которого переводится( идея Вальтера Беньямина)

Нина Савченкова

Конференция Академии Современного Психоанализа и Психотерапии «Близость: между слиянием и встречей»

#цитаты