Дорогие читатели,

вчера весь день я провела на V Международной психоаналитической конференции в Сочи. В этом году она проходит полностью онлайн, а её тема звучит так: «Близость. Между слиянием и встречей».
Позади первый день — в окружении интересных спикеров: Бенджамина Килборна, Луки Николи, Нины Савченковой, Евгения Белова, Андреа Селенцы и других коллег.
Признаться, к вечеру я чувствовала себя немного перегруженной и одновременно приятно уставшей. Столько мыслей, образов, вопросов — некоторые из них ещё продолжали звучать во мне и после завершения конференции.
И вот утром мне захотелось ими поделиться.

Одна из центральных мыслей доклада Бенджамина Килборна «Истерзанные триадами и диадами» была посвящена терзаниям, которые возникают между страхом одиночества и страхом поглощения, слияния. Мы можем мучительно стремиться к близости и одновременно бояться её. И, кажется, именно где-то между этими двумя страхами возникает пространство настоящей близости и любви.

Название доклада Луки Николи — «Все любят близость, пока она не наступает. Трудное искусство пребывания» — само по себе уже маленькое эссе.
Действительно, мы стремимся к близости, иногда даже ощущаем, что наконец оказались очень близко. Но в какой-то момент что-то начинает нас пугать. Когда именно мы начинаем отступать? Что становится невыносимым в близости?

Мне запомнилась и мысль о том, что близость часто путают с заботой. Но быть чрезмерно добрым, удобным, угождающим — ещё не значит быть близким.

Мы часто стремимся понять Другого, словно если достаточно хорошо его поймём, то сможем что-то исправить или исцелить. Но понимание само по себе не исцеляет. Вопросы могут дать множество подробностей, но облегчение иногда приходит совсем из другого — через сердце, через совместное проживание чего-то, через способность разделить боль Другого.

Особенно мне запомнилась метафора микроскопа и телескопа. Можно смотреть на боль через микроскоп — очень близко, увеличивая отдельные детали. А можно через телескоп — издалека. Но, как ни парадоксально, оба инструмента позволяют сохранить дистанцию.
И здесь я, конечно, сразу вспомнила фильм «Параллельные истории», о котором уже писала на канале: его героиня тоже наблюдала за людьми напротив, оставаясь на безопасном расстоянии.

В докладе Нины Савченковой «Стилизация и пародия как форма близости» особенно зазвучала тема интонации.
В близких отношениях мы мгновенно реагируем не только на что говорит другой человек, но и на как он это говорит. Иногда одной интонации достаточно, чтобы понять гораздо больше, чем содержится в самих словах.
И здесь я подумала о музыке к фильмам Людвига Горанссона — например, к «Оппенгеймеру» и «Одиссее». Меня каждый раз поражает, насколько точно его музыка передаёт состояние: тревогу, нарастающее напряжение, ожидание, отпускание.
И я всё время задаюсь вопросом: как композитор так точно находит эту интонацию? Интересно, он находится внутри этого состояния, когда пишет музыку? Или способен помнить его и возвращаться к нему?

В докладе Нины Савченковой прозвучала фраза, которая мне очень запомнилась: «Мысль в музыке за отсутствием слов сразу интонирует».
И я подумала: а ведь в близости происходит что-то подобное. Мы слышим не только слова. Мы слышим их тон. Можно сказать правильные слова — и всё равно остаться очень далеко. А иногда достаточно одной интонации, чтобы почувствовать: я рядом с тобой.

В своём докладе «Правила в психоанализе» Евгений Белов неожиданно напомнил о втором правиле Бойцовского клуба из одноимённого фильма Дэвида Финчера: никогда никому не рассказывать о Бойцовском клубе.
Как и первое правило, оно строится вокруг запрета говорить о тайном — вокруг замалчивания.
Я уже не помню, к чему именно в докладе был приведён этот пример, но у меня тогда возникла собственная мысль: близость и молчание; близость и замалчивание — какие же это разные конструкции.
Иногда молчание действительно рождается из близости — когда слова не нужны. А иногда молчание/замалчивание становится стеной, за которой невозможно встретиться с Другим. ⤵️