L'Arche De L'Kasatka

Я в море вышел в тишине,
И где-то там, на глубине,
Мой якорь канул в темноту,
Я потерял свою мечту.

Плыву один среди валов,
Среди солёных берегов,
Мой парус рваный и пустой,
И нет дороги в порт родной.

Быть может, я — не тот корабль,
Что море нежит, словно сталь,
Меня качает и швыряет,
И волны путь мой заметают.

Плыву без цели, без следа,
Туда, где тает и вода,
Лишь пена белая за мной,
Да ветер с горькою волной.

И пусть мой парус — лоскут,
И трюм давно уже пустой,
Меня валы не сберегут,
Не возвращусь я в порт родной.

Ни маяка, ни парусов,
Ни чьих-то глаз, ни чьих-то рук,
Лишь крик далёких голосов,
Да тишина смыкает круг.

Лежит в кармане уголок,
Простой бумажный, но полезный.
Он за секунду сделать смог
Меня для всех чуть-чуть известным.

Там телефон и имя есть,
И пара строчек для привета.
Всего на карточке — не счесть
Того, что нужно для ответа.

Возьму её и протяну,
Скажу: «Звоните, буду рад».
Я в ней как будто бы в плену,
Но этот плен — сплошной уклад

St — это антропоморфный лис с уникальным окрасом, в котором сочетаются черты наземного хищника и морского обитателя. У него стройное тело, покрытое густой шерстью. Верхняя часть головы, спина, бока и лапы — глубокого чёрного цвета, который плавно переходит в тёмно-серый. Грудь, живот и нижняя часть морды — светлые, почти белые. Морда вытянутая, с аккуратной чёрной мочкой носа и длинными усами, а глаза — выразительные, бирюзово-фиолетового отлива. На боках — светлые продолговатые пятна. Хвост у него длинный и пушистый: у основания чёрный, ближе к концу становится белым с тёмными пятнами, напоминающими рисунок на хвосте косатки.

По характеру St — добрый и отзывчивый, но при этом до ужаса пугливый. Он очень громкий. Не любит рыбу и курицу. Несмотря на свой грозный вид, он лишь узором изо льда мелькнёт меж березняка. Он знает все лесные заповедные тропы, но от взгляда скрыт. Это чёрно-белый одиночка, призрак меж ветвей.

Это фото похоже на теплый, уютный снимок из прошлого. Мы не видим лица человека — его скрывают растрепанные волосы и большая серебристая камера. Руки бережно держат аппарат, будто это самое ценное сокровище.

В центре внимания — объектив, который смотрит прямо на нас. Кажется, что человек не просто фотографирует, а пытается поймать и сохранить само мгновение. Желтоватый свет делает картинку мягкой и немного таинственной

Par la fenêtre, le matin gris,
Je vois la rue et ses petits bruits.
Un chat qui passe, un chien qui suit,
Et le boulanger qui sourit.

Les feuilles bougent, le vent est doux.
Une voisine balaie devant chez elle.
Un bus s'arrête, repart sans bruit,
Et la journée commence ainsi.

Le ciel est bas, un peu mouillé.
Les gens marchent, pressés, courbés.
Moi, je regarde, tranquille, assis,
Le monde passer par ma fenêtre

Роман Виктора Гюго «Человек, который смеётся» — это произведение, которое заставляет задуматься о том, как часто внешнее не совпадает с внутренним. Уже само название содержит в себе парадокс: смех обычно ассоциируется с радостью, но здесь он становится чем-то совсем иным.

Гюго поднимает важную тему — тему человеческой жестокости и равнодушия. Автор показывает, насколько сильно общество может быть сосредоточено на внешности, забывая о том, что за любым обликом скрывается живая душа. Люди склонны судить по первому впечатлению, не пытаясь заглянуть глубже, и это становится источником несправедливости.

Но вместе с тем роман — это и размышление о силе человеческого духа. Даже в самых тяжёлых обстоятельствах можно остаться человеком, сохранить доброту и способность любить. Гюго напоминает, что истинная красота определяется не чертами лица, а поступками и сердцем.

Чисто теоретически Марко и его вид могли бы питаться человечиной, ведь они живут в водах от Индии до России и Прибалтики, где тонуло множество торговых и пиратских судов. Однако русалки вида «orange» не едят падаль. Они находят полуживых людей, которые всё равно умрут мучительной смертью, быстро добивают их, а потом съедают. Одного человека хватает на 1–2 взрослых особей.

Научное объяснение: Такой тип питания энергетически выгоден - снижает риск травм при охоте. Оранжевые русалки чувствуют биомаркеры агонии жертвы, а человеческое мясо даёт оптимальный для них баланс белков и жиров, необходимый в холодной воде.

Это произошло на окраине города — в том месте, куда люди обычно выбрасывают нежеланных щенков и котят. ST просто гулял там, никого не ища, когда к нему сам прибился маленький, совершенно бесстрашный комочек шерсти. Щенок был белым, с тёмными, почти черными пятнами, разбросанными по спине и ушам. Его огромные, непропорционально крупные лапы говорили о том, что малыш ещё будет расти и расти, а мягкие висячие уши придавали ему трогательно-беззащитный вид. Но больше всего запоминался хвост — пушистый, невероятно длинный и, словно сломанный, изогнутый в причудливый крюк. В своём ещё неуклюжем силуэте щенок больше напоминал маленького медвежонка, и от этого его почти невозможно было воспринимать всерьёз. ST, который привык ни к кому не привязываться, попытался отогнать нахального найдёныша — но тот лишь склонил голову набок, вильнул своим кривым хвостом и посмотрел на него так, будто уже всё решил. Кто же знал, что если такого кормить и не прогонять, то вырастет… не просто пёс. Вырастет нечто, способное одним своим видом заставить ST пересмотреть все его правила. И, возможно, впервые за долгое время — уступить.

Март — удивительный месяц. Вроде бы уже весна, а за окном то солнце светит по-весеннему ярко, то вдруг снег повалит хлопьями, как в январе. Погода в марте обманчивая: днём капель звенит, а к вечеру ударит морозец. Такая переменчивость напоминает мне сюжеты Достоевского — никогда не знаешь, чего ждать на следующей странице. Кстати, о книгах! Недавно перечитывал «Преступление и наказание» и думал: как точно автор передаёт внутренние переживания героя. Раскольников мучается, страдает, а за окном у него — тот же Петербург, серая тоска.

А знаете, что мне хотелось бы сделать этим летом? Уехать куда-нибудь в деревню, чтобы просыпаться под петухов и ходить босиком по траве. Представляете: утро, роса на траве, солнце только встаёт… И тут же мысль перескакивает на Новый год. Хотя до него ещё далеко, я уже мечтаю, как будем наряжать ёлку, ждать боя курантов и загадывать желания. Новый год — это всегда надежда на что-то светлое.

И вот, глядя на мартовский снег, который местами уже растаял и обнажил прошлогоднюю траву, я задумался: а почему, собственно, трава зелёная? Почему не красная, не синяя, не фиолетовая? Ведь если бы она была, скажем, оранжевой, пейзаж напоминал бы марсианский. А ответ прост и сложен одновременно: всё дело в хлорофилле. Это волшебное вещество внутри листьев ловит солнечные лучи, чтобы кормить растение. Но хлорофилл не жадный: красные и синие лучи он забирает себе, а зелёные — отражает. Вот мы эти отражённые лучи и видим. Так что трава зелёная не потому, что она хочет такой быть, а потому, что она делится с нами тем цветом, который ей самой не нужен. Красивый жест, правда?

Солнце только начало подниматься, окрашивая снег в розоватый цвет. Рядом тихо сопел Юра, свернувшись калачиком под одеялом. Обычное утро.

Доминик накинул халат, вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Снег скрипел под тапками. Мороз щипал щёки.

Он уже хотел вернуться в тепло, когда краем глаза заметил что-то в почтовом ящике. Странно. Ингрид никогда не клала почту так рано.

Он открыл ящик. Внутри лежал обычный тетрадный листок, сложенный вчетверо. Ни конверта, ни марки, ни обратного адреса. Только кривые, неровные буквы, выведенные шариковой ручкой.

Доминик развернул. И замер.

Почерк был Юрин.


"Привет, До.

Помнишь, как я рассказывал про брата с паяльником? Про детдом? Ты первый, кто слушал и не жалел, а просто был рядом.

Сейчас Пит злой. Очень. Русалок нет, проект закрыли, а я остался. Он говорит, это я виноват. Срывается часто. Но легче, когда вспоминаю наши вечера. Чай. Твои дурацкие шутки. Как ты говорил, что я справлюсь.

Мы вряд ли увидимся. Но ты живи хорошо. Стань врачом, настоящим. Не тем, кем тебя хотели сделать. И держись подальше от моря.

Спасибо, что был.

Юра"


Доминик перечитал первый раз. Пальцы дрожали.

Перечитал второй раз. В горле встал ком.

Перечитал третий раз. Мир вокруг сузился до этих кривых букв.

— Юра, — выдохнул он и рванул в комнату.

Влетел внутрь, распахнул дверь...

И замер.

Кровать была пуста. Застелена, холодна, нетронута. Никто не лежал, свернувшись калачиком. Никто не дышал рядом.

Доминик огляделся. Это была не их комната в Хаммерфесте. Дорогие обои, тяжёлые шторы, знакомая с детства люстра. Он был в своей старой комнате. В доме отца. В родном городе.

За окном не падал снег. Было лето.

Он медленно опустился на колени прямо посередине комнаты. Пальцы судорожно сжимали листок.

— Юра... — выдавил он хрипло, сдавленно, почти беззвучно. Имя вырвалось из горла вместе с воздухом, вместе с болью, вместе с пониманием.

Сон? Всё был сон?

Или не сон. Или другая реальность. Или жизнь, которая могла бы быть. Где-то там, в Норвегии, под бесконечным снегом, в маленькой комнате с одной кроватью, сейчас просыпался другой Доминик. А рядом с ним — тёплый, живой Юра.

А он остался здесь. С письмом. С памятью. С кривым почерком на тетрадном листке.

Доминик прижал письмо к груди, сжался, уткнулся лицом в колени. Плечи дрожали. В комнате было тихо. Только где-то далеко, на кухне, гремел посудой отец.

Имя застряло в горле.

— Юра...

А второе, и даже поважнее стихов, — любит он Францию. Иной раз задумается о ней — и сердце заходится. Без Франции ему и стихи не в радость, потому что все его стихи — про неё или для неё. Так и живёт: с одной стороны — перо да бумага, с другой — земля та дальняя, французская. И одно без другого ему не мило

Величественная ветка дерева, словно арка, украшена россыпью нежно-розовых цветов — они свисают, как лёгкие гирлянды, наполняя воздух невидимым ароматом. Под этой цветочной аркой покачиваются качели — будто сами духи леса приготовили их для гостя.

Вокруг — густой, но не тёмный лес. Солнечные лучи пробираются сквозь листву, рассыпаются золотыми искрами на цветах и траве. Свет здесь не резкий, а мягкий, будто соткан из шёлка. Зелень листьев переплетается с розовым кружевом цветов, а воздух наполнен тишиной, нарушаемой только лёгким шелестом.

Кажется, что здесь время течёт иначе — медленнее, спокойнее. Можно закрыть глаза и услышать, как шепчутся листья, как где-то вдали поёт птица. Это место — как тайная мечта, спрятанная от посторонних глаз. Здесь хочется посидеть на качелях, почувствовать, как ветер играет в волосах, и просто быть — без суеты, без спешки, в объятиях лесной сказки.

это просто отмазка для тех, кто не умеет нормально шутку рассказать. Ну не дал Бог таланта — начинают словами кидаться, как пьяный кузнец железом: наговорят с три короба, а ржать не хочется. Смешно должно быть просто, а у них — сплошной шум.

их всего две на свете осталось: «Библия» и «Чаcослов». Потому что в жизни нашей без крепкого словца даже гвоздь забить — и то проблема. А попы вон пишут: «Моисей прогневался и скрижали разбил». И молчок! А что он там реально этим бездельникам, которые тельцу золотому плясали, выдал? То-то же.

Когда пенсне соскользнуло с носа и бесследно исчезло, под полом началась новая жизнь. Оно провалилось прямо в центр Мышиного Королевства. Мышиный Король, существо мудрое, сразу оценил диковинку. Он возложил блестящую оправу себе на голову как корону, а единственное стеклышко сияло, подобно огромному алмазу, отражая скупой свет из щелей. Для подданных это стало чудом. Они толпились вокруг, восхищённо шелестя усами, и в благоговейном страхе любовались на своего повелителя, увенчанного невиданным сокровищем.

Но однажды сквозь доски донеслись странные звуки: тяжёлые шаги, вздохи и бормотанье. Мыши, прильнув к щелям, увидели, как большой человек ползает по комнате, заглядывая под стол и кресло. «Ну где же оно, чёрт возьми?» – донёсся сверху сердитый и печальный голос. Мыши поняли, что этот великан страдает из-за их новой игрушки. Его негодование и тоска витали в воздухе, отчего даже блеск королевской «короны» померк.

Тогда Мышиный Король, после долгого совета с мудрецами, принял благородное решение. «Эта штука – не наша. Она принадлежит тому, кто так горюет. Мы должны её вернуть», – провозгласил он. Двум самым сильным рабочим мышам поручили тяжёлую миссию. Они протащили пенсне через лабиринт подполья и, пыхтя, вытолкали его наружу у самой стены, аккуратно поставив стеклом к плинтусу. А наутро, услышав сверху радостное восклицание: «Нашлось! Вот же оно, у стены!», мыши удовлетворённо потирали лапки. Они сделали доброе дело, и в их королевстве снова воцарился привычный, тёплый и ничем не омрачённый полумрак.