Доминик проснулся рано.

Солнце только начало подниматься, окрашивая снег в розоватый цвет. Рядом тихо сопел Юра, свернувшись калачиком под одеялом. Обычное утро.

Доминик накинул халат, вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Снег скрипел под тапками. Мороз щипал щёки.

Он уже хотел вернуться в тепло, когда краем глаза заметил что-то в почтовом ящике. Странно. Ингрид никогда не клала почту так рано.

Он открыл ящик. Внутри лежал обычный тетрадный листок, сложенный вчетверо. Ни конверта, ни марки, ни обратного адреса. Только кривые, неровные буквы, выведенные шариковой ручкой.

Доминик развернул. И замер.

Почерк был Юрин.


"Привет, До.

Помнишь, как я рассказывал про брата с паяльником? Про детдом? Ты первый, кто слушал и не жалел, а просто был рядом.

Сейчас Пит злой. Очень. Русалок нет, проект закрыли, а я остался. Он говорит, это я виноват. Срывается часто. Но легче, когда вспоминаю наши вечера. Чай. Твои дурацкие шутки. Как ты говорил, что я справлюсь.

Мы вряд ли увидимся. Но ты живи хорошо. Стань врачом, настоящим. Не тем, кем тебя хотели сделать. И держись подальше от моря.

Спасибо, что был.

Юра"


Доминик перечитал первый раз. Пальцы дрожали.

Перечитал второй раз. В горле встал ком.

Перечитал третий раз. Мир вокруг сузился до этих кривых букв.

— Юра, — выдохнул он и рванул в комнату.

Влетел внутрь, распахнул дверь...

И замер.

Кровать была пуста. Застелена, холодна, нетронута. Никто не лежал, свернувшись калачиком. Никто не дышал рядом.

Доминик огляделся. Это была не их комната в Хаммерфесте. Дорогие обои, тяжёлые шторы, знакомая с детства люстра. Он был в своей старой комнате. В доме отца. В родном городе.

За окном не падал снег. Было лето.

Он медленно опустился на колени прямо посередине комнаты. Пальцы судорожно сжимали листок.

— Юра... — выдавил он хрипло, сдавленно, почти беззвучно. Имя вырвалось из горла вместе с воздухом, вместе с болью, вместе с пониманием.

Сон? Всё был сон?

Или не сон. Или другая реальность. Или жизнь, которая могла бы быть. Где-то там, в Норвегии, под бесконечным снегом, в маленькой комнате с одной кроватью, сейчас просыпался другой Доминик. А рядом с ним — тёплый, живой Юра.

А он остался здесь. С письмом. С памятью. С кривым почерком на тетрадном листке.

Доминик прижал письмо к груди, сжался, уткнулся лицом в колени. Плечи дрожали. В комнате было тихо. Только где-то далеко, на кухне, гремел посудой отец.

Имя застряло в горле.

— Юра...