Дуньязада, 6:00

1.

Я — Дуньязада.
Сестра рассказывает, рассказывает, рассказывает,
а я считаю не ночи — трещины в потолке.
На экране девочка двигается так,
будто её держат за затылок.
Ей не нравится.
Мне тоже никогда не вкатывало.
Мы обе улыбаемся,
как будто улыбка — это намордник.

Потом — рука.
Ни моя, ни чужая.
Просто инструмент,
которому кто-то объяснил:
тело — дверь,
открывай, и будет сказка.
Но сказка не приходит.
Приходит тошнота.
Приходит соль на губах.
После — пустота.
Не святая, не грязная.
Просто пустота,
в которой пахнет собственным телом.
И я лежу,
как финик, из которого вынули косточку,
и не знаю, куда девать кожуру.

2.

Шахрияр срывает с Шахерезады абайю.
Я смотрю из-за занавески.
У неё глаза, как у девочки с видео:
ни страсти, ни тайны,
только просьба —
пусть это кончится до рассвета.
Ей тоже не нравилось.
Мне тоже.
Но сказка должна длиться,
потому что иначе — смерть,
иначе — яма,
иначе — утро, которое никто не отменит.

3.

Самое страшное —
не боль.
Самое страшное —
мольбы о смерти во сне
падают в колодец
и не достигают дна.
За тысячей и одной ночью
идёт тысяча вторая.
Будильник.
6:00.
То же тело.
Та же комната.
Тот же воздух,
которым я не надышусь.
Я снова должна встать,
умыть лицо,
спрятать под кожу
этот маленький труп.

4.

Господи, если ты есть,
сделай меня не Дуньязадой,
а просто девочкой,
которая не обязана слушать,
как за стеной
рвут шёлк
и называют это любовью.

Или хотя бы
дай мне сон,
из которого не надо
возвращаться.