Уясним себе следующее: в ходе вещей всегда кажется, что прав тот, кто выжил. Кажется, что успех – свидетельство правоты. Кто выплывает на поверхность, тот считает, что его дело правое. Отсюда – глубокая слепая несправедливость к потерпевшим крах, к слабым, к тем, кто растоптан событиями. -Карл Ясперс

Несколько дней назад была 13я годовщина смерти моего папы, он ушёл на 57м году жизни. Это событие стало одной из причин моего интенсивного взросления через глубокий кризис. Папа всю жизнь был бизнесменом, моё детство пришлось на 90е, поэтому отцовская фигура для меня выглядела достаточно однобоко: постоянно занятый и уставший мужчина в окружении других мужчин - то крепко сбитого квадратного дядьки с настоящим пистолетом в кармане, то тихого гения в очках, то валютчика, раскладывающего пачки денег на диване, с которого семья обычно смотрела телевизор.

В других ролях отец был доступен для меня не так часто, как я бы хотел, но иногда очень ярко. Вы можете себе представить прицеп Зубрёнок, полностью заполненный дешёвыми китайскими кроссовками? Вместо воспоминаний о совместной сборке пазлов с животными или природой я знаю как весело вместе с папой распутывать клубок из нескольких сотен пар кроссовок и навсегда запомню неприятные на ощуть синтетические шнурки лимонно-кислотных и розовых цветов.

Удача как улыбалась, так и отворачивалась от него, но точку поставил кризис 2009-го года, после которого папа лишь выносил из дома свои сбережения чтобы сохранить бизнес. И не выдержав нагрузки - как в бизнесе, так и в очень непростой личной жизни, ушёл - достаточно тихо, через болезнь, никому не сказав о серьезности своего недуга.

Вот вчера тебе всего 30 лет, ты привёз папе в больницу йогурты и даже умиляешься его ворчанию, мол, зачем ты покупаешь такие дорогие. А сегодня реаниматологи, которых ты позвал, не выходят уже 10 минут. И вроде бы всего лишь один день прошёл, и вроде бы тебе все те же 30, но ты внезапно достаточно взрослый, чтобы произнести “мама, папа умер” и при этом не расплакаться. Закрывать его бизнес, решать вопросы, трудоголить и пытаться тащить на себе всех. И не плакать ещё 5 лет, потому что ты уже сам и супруг, и папа, и кроме тебя справляться некому.

И конечно же, когда я пишу и переписываю эти строки, крупные слёзы щедро текут по моему лицу, и я радуюсь тому, что вот уже 8 лет я снова живой и могу не только улыбаться, но и грустить, и если захочу - плакать.

“Я же тоже человек” тихо, с грустью иногда повторял мой папа, когда жаловался о чём-то маме или просто отстаивал свою позицию. Я тогда не понимал, как трудно и непросто ему было справляться с той нагрузкой, которую он выбирал тащить на себе. Я никогда не видел, чтобы он плакал.