Талые воды

Эзотерический соблазн Генона

Слабое место практически любой эзотерики — непомерное самомнение и пренебрежительное отношение к практикам традиционных религий. Это касается теософов, антропософов, ньюэйджеров и всех остальных фантазёров людей.

Трудно найти причины почему чей-то индивидуальный духовный опыт следует считать более значительным чем опыт церкви. Да и для человека прочно находящегося внутри традиции обычно отталкивают самодовольные выкладки эзотериков, часто совершенно игнорирующих любые источники.

А вот геноновская установка на принятие опыта традиционных религий. На восприятие его как экзотерического этапа, через который следует пройти на пути к эзотерическому, может показаться соблазнительной. Потому что слабое место давно находящегося внутри церковной традиции человека — гордыня. Желание сказать самому себе: «да я уже все хорошо понял, строгие правила — для неофитов, я это уже перерос».

А Генон как раз призывает не отрекаться, от традиционной религиозности, а внутри неё готовиться к эзотерическому опыту. И так человек может, формально оставаясь церковным, начать исповедовать вещи довольно далекие от учения своей церкви.

Потому традиционалист часто духовный партизан в той традиции, причастность к которой декларирует. Так Генон был довольно сомнительным мусульманином. И христианство Дугина порой вызывает вопросы.

Генон, безусловно, весьма умён. Безусловно, он весьма интересен. Особенно в части критики модерна. И он может быть весьма полезен, как тому же Серафиму Роузу, пришедшему к православию через традиционализм. Но он и опасен. Особенно если вы замечали за собой духовную гордыню и уже не новичок в церкви.

ЦИК РФ объясняет догмат о Троице

Большая Читка объявляет прием текстов!

Друзья, читатели, слушатели, авторы, проект Большая Читка ищет новые тексты и новых авторов.

Мы с вами с 2024 года. За это время на Большой читке выступили более пятидесяти авторов! Главная идея проекта — синергия литературы — срез современности, самой актуальной прозы, за разным авторством — от начинающих авторов до признанных писателей. 

И сегодня мы ждем именно твоего текста!

Условия: 
- к рассмотрению принимаются рассказы;
- чтение текста вслух не должно превышать 15 минут;
- в тексте не должно быть элементов, противоречащих закону;
- в тексте просим не использовать ненормативную лексику;
- автор должен иметь возможность лично прочесть текст на Большой читке в Санкт-Петербурге перед публикой.

Прислать текст надо до 15 ноября вкллючительно.

В теме письма написать «Заявка_Фамилия»

Также к тексту просим приложить короткую справку об авторе и творческую биографию.

Отправлять по адресу:

bolshayachitka@mail.ru

Есть такая средневековая поэма «Сэр Изумбрас», о высокомерном рыцаре на которого обрушились несчастья. Она напоминает историю праведного Иова, с той лишь разницей, что рыцарь в самом начале получает испытания из-за своей гордыни, а не просто так.

Сэр Изумбрас теряет имение, богатство, семью. Скитается по миру нищим странником, становится подмастерьем кузнеца, живёт в женском монастыре, побирается на паперти. В конце, впрочем, ему как и Иову всё возвращается. И дети, и слава, и военная удача.

А на картине Джона Эверетта Милле изображен сюжет, которого в поэме не было. Старый сэр Изумбрас уже вновь «во славе» — в золотых доспехах и на великолепном жеребце перевозит через речной брод детей дровосека. Когда-то у такого брода он и сам потерял детей.

Картину Милле соратники-прерафаэлиты раскритиковали. Но по-моему это одно из лучших произведений о рыцарской чести в европейской культуре вообще. Оно вскрывает её сердцевину: рыцарство — это готовность защитить слабого. Драконы и принцессы, прекрасные дамы и святой Грааль, двухголовые великаны и воинства язычников — всё это может случиться в жизни рыцаря. Но истинность его клятв проверяется совсем в других обстоятельствах.

В некотором смысле, одним из первых рыцарей христианского мира был милосердный самарянин из евангельской притчи. Одним из первых, но не первым — потому что первым был и остаётся Христос.

И это не романтизация из XIX века. Ещё Солсберийский писал, что истинно невинных, ожидающих защиты, следует искать не на трибунах вокруг турнирных ристалищ, но в деревнях, среди городской бедноты и на скудных полях. Милле лишь довёл эту мысль до логического завершения.

Я держусь не за убеждения, а за свободу подчиняться или не подчиняться распоряжениям.

Когда-то выписал себе эту юнгеровскую мысль. А в чем, собственно, разница? В том, что с любым режимом можно найти общий язык, если режим достаточно умён, чтоб оставлять пространство для неподчинения. Серую зону, поле негласного «общественного договора» в котором лояльность обменивается на прикрытый взгляд.

Да, есть убеждения за которые необходимо держаться публично и без компромиссов. Но обоюдный такт режима и его подданного избавляют обоих от множества проблем. Режим не трогает «серую зону» неподчиняющихся, обитатели серой зоны воздерживаются от экстремальной защиты некоторых своих убеждений. Это держится на предельном понимании и тех и других, что они всё же друг для друга «свои», несмотря на некоторые расхождения во взглядах и методах.

Привычка же объявлять войну любому режиму, который не соответствует твоим идеальным представлениям о мире — инфантилизм. Равно как и привычка режима требовать от населения аплодисментов и энтузиазма в исполнении любых спущенных сверху безумств — это признак незрелого режима.

Гибкость, устойчивость и разумность режима — в умении терпеть «серую зону» и работать с ней. Истинная свобода гражданина — в понимание границ «серой зоны» и угроз, связанных с попытками её неконтролируемого расширения.

Koгдa Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?

Вспомнил эти известные, в общем, слова, потому что несколько раз наткнулся на рекламу грядущего фильма про восстание Уота Тайлера. Самого Тайлера сыграл Эндрю Гарфилд, который, по-моему, слишком обаятелен для этой роли.

А вообще, сюжет вечный. Мужик пришел с войны. Мужик увидел несправедливость. Мужик психанул. Мужик убил обидчиков. Мужик поднял восстание (а куда теперь деваться). Мужик оказался в этом неплох. Мужика убили на переговорах.

Фраза с которой я начал пост принадлежит одному из соратников Тайлера — проповеднику Джону Боллу. Он был отпетый еретик, средневековый левак, если можно так выразиться. Но до чего ж меткая фраза. Она гораздо лучше утверждений уже настоящих леваков, мол «Христос — первый коммунист». В ней вся притягательность христианского анархизма, которая не может не задеть даже меня, не смотря на мою великую любовь к иерархии и монархическому устройству.

Джона Болла, кстати, четвертовали. Что ожидаемо. А сегодня,уже в англиканской церкви, вокруг Джона Болла есть целая дискуссия. Для консервативных англикан он останется еретиком. А вот либералы хотят для него чуть ли не канонизации.

В фильме Джона Болла сыграет Джейми Белл, что забавно в силу созвучия этих имен. Надеюсь посмотреть. Но я, честно говоря, и Одиссею то ещё не смотрел.

Многое в истории моей трудовой деятельности обусловлено простым фактом непереносимости офисных пространств. Я готов упахиваться в учебных классах и аудиториях. Готов много часов подряд сидеть за текстом не вставая (только не в офисе). Готов к разъездной работе. И физически работать люблю. Всем этим в разные периоды жизни занимался.

Но офисы для меня — ад. Кулеры, дресс-код, «рабочее место». Никого не осуждаю, никому ничего не навязываю, но для меня это мрак и скрежет зубовный. Всякий раз, как я на недолгое время становился клерком, — неделя за неделей, терял уважение к себе. И в итоге уходил.

Возможно дело в словечке «клерк» — ужасное слово. А ведь «клерк» — это по сути «дьяк». Ибо изначальное латинское «clericus» — это грамотный церковнослужитель, клирик. А потом просто грамотный служащий государству или в конторе. У нас таких называли дьяками, но слово это оказалось вытеснено вместе с приказной системой управления после Петровской реформы и сохранилось только в церковной среде.

А как было бы здорово, если б вместо офисных клерков у нас были офисные дьяки. Дьяка планктоном не назовешь. Дьяка против воли после рабочего дня не оставишь. Просто сравните звучание: «клерки пошли обедать» и «дьяки пошли обедать». Первая фраза отдаёт бизнес-ланчем в столовке. А вторая — расстегаями с сёмгой, блинами и малиновым квасом.

Дьяки не будут толпиться в курилке, они прямо на рабочем месте подымят крепким самосадом. И из кулера дьяки пить не станут — им бы чарочку.

Да и офисом место где работают дьяки не назовешь. Ведь «офис» это с греческого — «змей». А змея дьяк привык поражать в голову, не давая тому ужалить себя в пяту.

Поэтому, пожалуй, и не вернут нам дьяков. Ничего не поделаешь.

Поэт Борис Рыжий в своей предсмертной записке написал:

Я всех любил, без дураков.

Эта фраза часто приходит мне на память. Задаю сам себе вопрос, трогали бы меня так же стихи Рыжего, если б не послезнание, что всё закончится этой строкой. В некотором смысле это и есть его последнее поэтическое высказывание.

Поэт живёт на грани миров, и с этой грани ему что-то видно. Хорошему поэту удается пересказать увиденное и нам. Находиться на этой грани трудно — отсюда саморазрушение, поиск риска или напротив — уход в себя. Оттого так мало счастливых поэтов. А главное, с этой грани очень легко сорваться. Рыжий сорвался и его последние сроки словно попытка оправдаться за то, что не смог удержаться на краю.

А он пытался, это читается в каждой его строке. Как будто бы он знал, что сделает для этого всё, но в итоге не справится. Вот, совершенно пронзительное, написанное за 5 лет до смерти:

Благодарю за всё. За тишину.
За свет звезды, что спорит с темнотою.
Благодарю за сына, за жену.
За музыку блатную за стеною.
За то благодарю, что скверный гость,
я всё-таки довольно сносно встречен.
И для плаща в прихожей вбили гвоздь.
И целый мир взвалили мне на плечи.
Благодарю за детские стихи.
Не за вниманье вовсе, за терпенье.
За осень. За ненастье. За грехи.
За неземное это сожаленье.
За бога и за ангелов его.
За то, что сердце верит, разум знает.
Благодарю за то, что ничего
 подобного на свете не бывает.
За всё, за всё. За то, что не могу,
чужое горе помня, жить красиво.
Я перед жизнью в тягостном долгу.
И только смерть щедра и молчалива.
За всё, за всё. За мутную зарю.
За хлеб, за соль. Тепло родного крова.
За то, что я вас всех благодарю
 за то, что вы не слышите ни слова.

А это уже за год до смерти, в 2000 году, обращено к маленькому сыну. Пожалуй, в том и есть поэтический дар: в умении совмещать надмирное знание с нашей обыденной реальностью.

Я тебе привезу из Голландии Legо,
мы возьмем и построим из Legо дворец.
Можно годы вернуть, возвратить человека
и любовь, да чего там, еще не конец.
Я ушел навсегда, но вернусь однозначно —
мы поедем с тобой к золотым берегам.
Или снимем на лето обычную дачу,
там посмотрим, прикинем по нашим деньгам.
Станем жить и лениться до самого снега.
Ну, а если не выйдет у нас ничего —
я пришлю тебе, сын, из Голландии Legо,
ты возьмешь и построишь дворец из него.

Сегодня не день рождения Рыжего и не день смерти. Но разве для таких воспоминаний нужен памятный день?

Вчера был день рождения у Рыжего. Я всё хотел написать что-нибудь. Но времени не хватило. Поэтому сегодня просто вспомню свой старый текст 👇

История Орфея и Эвридики немного похожа на историю Лота и его жены. Сюжет, впрочем, распространённый.

Орфей пришел за возлюбленной в царство мёртвых, зачаровав всех игрой. Чтобы вывести её, он должен был идти впереди и не оглядываться на Эвридику. Конечно же, он оглянулся, и конечно же Эвридика унеслась в царство мёртвых навсегда. Короче, виноват мужик.

А жена Лота, спасаясь из Содома, не должна была оглядываться на гибнущий город сама. Но, конечно же, оглянулась. И осталась соляным столпом. Сама виновата.

Библейские женщины чрезвычайно субъектны. Восхитительно субъектны даже. Было бы упрощением выводить женскую субъектность в христианской цивилизации исключительно из библейского контекста. Однако трудно спорить с фактом, что ветхозаветные (да и новозаветные) иудейки, в большинстве своем, гораздо интереснее, чем буквально любая женщина из греко-римских сюжетов.

Играет ли кот, когда его снимают в кино? Вероятно, нет — он просто живет. Его кошачьи мозги не могут объять замысла сценариста и режиссера. Он не знает, чего нужно оператору. Даже что такое оператор он не знает.

Другими словами, он находится в системе, которую ему никак не объять доступными котам средствами.

При этом можно ли сказать, что он не свободен? Отчасти да, но в целом он в кадре, скорее всего, делает примерно то же, что и в обычной жизни.

Это немного проливает свет на суть Промысла и его связь со свободой воли. Когда ты внутри огромного плана, совершенно для тебя непостижимого ты вполне можешь действовать свободно, при этом не переставая быть частью Плана.

Разница масштабов скрадывает проблему свободы воли. Свобода воли в некотором смысле слишком мала, чтобы мешать Плану. А слишком большая зацикленность на свободе воле — лишь следствие собственной переоцененности. Впрочем, чрезмерно дикого кота на съёмочной площадке могут и заменить. Вот и думайте.

Важная черта консерватизма, в отличие от других реакционных мировоззрений, состоит в том, что консерватизм не стремится истребить что-либо из жизни.

Консерватизм стремится привнести в жизнь во времени вечное. А вечное, само по себе обладая силой, вытеснит всё лишнее.

Из этого вытекает и другой важный консервативный акцент — фокус не на том «что мы потеряли», а на том, что нам удалось сохранить. Нет, разумеется, утраченное благо стоит попробовать воплотить в обновленном виде вновь. Но это не главное. В погоне за мифическим «золотым веком» можно легко упустить то хорошее, что в наличии здесь и сейчас. Консерватизм в этом вопросе чрезвычайно рационален.

Отсюда же следуют и многие другие консервативные парадоксы — стремление быть современным, защищая прошлое. Готовность быть творческим, защищая традицию.

Это совсем не то же самое, что пассивное ностальгическое чувство по давно ушедшему.

Вчера был день памяти Толкина, обычно всегда пишу что-то о нём по этому поводу, а в этот раз не успел. В июне я поддался искушению и перечитал за недельку «Братство Кольца». Для меня это форма отдыха души, которую я позволяю себе примерно раз в шесть лет.

Как всегда увидел много нового, о чём-то даже успел здесь написать. Ещё придумал тему для лекции по Толкину, но об этом позже.

Из замеченного при очередном прочтении — прекрасная точность Профессора. В сцене где Сэм смотрит в зеркало Галадриэли и видит страшную разруху дома и вообще всякую жуть, его вдруг прорывает словами:

— Это ж возле Тэда Песошкинса деревья! Их же нельзя рубить, от них же тень на дороге в Уводье.

Даже не знаю, можно ли точнее одной фразой выразить это чувство, что дома беда. Что всё идёт как-то неправильно. Ну и конечно здесь через Сэма прорывается и сам автор. Обезображенные Великой войной пейзажи Фландрии. Исчезающая под тяжелой поступью индустриального развития сельская Англия.

ХХ век в общем.

Негатив к капитализму — это негатив к сверхконцентрации богатства в одних руках, помноженный на смену поколений.

Ни у кого из наших современников нет негатива к купцу, который с огромным риском вёз пряности вокруг мыса Доброй Надежды. И нет негатива к предпринимателю, который недосыпал, пахал без выходных и разбогател на пятом десятке.

Равно как трудно испытывать негатив к воину, получившему земельный надел за службу и клятву в верности. Или поднявшемуся из грязи в князи офицеру.

Негатив рождается от смены поколений. Преумножившие богатство отцов и дедов потомки лихих буржуа (или же аристократов) «первой волны» уже гораздо легче возбуждают ненависть к себе. Потому что в их руках слишком многое. Потому что стартовали они с заведомо более благополучных позиций чем другие.

Равно как и дворянин-помещик, ставший таковым по наследству, легко может стать объектом критики, даже если он боевой офицер.

Поэтому левые (главным образом марксисты) с такой силой нападали на семью. Потому что семья — средство концентрации и транзита ресурсов и власти. Однако парадокс в том, что отказаться от возможности передать накопленное детям захочет только человек, у которого уж совсем ничего нет. Обычный представитель среднего класса, даже если он недолюбливает «богатеев», вряд ли согласится на всеобщее обнуление ресурсов только чтоб не допустить увеличения богатства у и так богатых.

И потому, когда левые начинают рассказывать истории о том, что «церковь» или «культура», или «мораль» в своей проповеди смирения и отказа от зависти — просто подавляют стремление масс к восстанию, это глупости. Нет, это как раз проповедь, которая может сделать вас гораздо счастливее в мире, где быть может вам не так уж и повезло, но изменение действующих правил всё равно не принесет вам большой выгоды.

У Льюиса есть восхитительная характеристика Реннесанса. Он связывает его не с тем, что в XV веке было какое-то истинное «пробуждение», ведь в реннесансные годы хтони, крови и жести было куда как больше, чем даже в классическое Средневековье. Да и многие мифы о Средних веках относятся скорее к Реннесансу. Но с тем, что историки проецируют на историческую эпоху своё личное пробуждение, которое случается в пору ранней юности с каждым мыслящим человеком.

Подростки живут в «тёмных веках» и эти тёмные века единственные по-настоящему реальные. Человек впадает в них после вневременного, почти райского блаженства детства. Это подростковое стремление к деструктиву, хамство, мальчишеская грубость — вещи совершенно нормальные. С началом гормонального перехода в подростке как будто бы разом умирает всякое стремление к красоте. Зато рождается готовность покурить за гаражами, слушать рэп (в его самых дегенеративных формах), искать во всём порнографический (даже не эротический) подтекст. Это длится несколько лет, у кого-то дольше, у кого-то меньше. У кого-то более дико, у кого-то менее. Зависит от стартовых позиций.

А потом вдруг случается щелчок и человек вдруг понимает, что ему нравятся стихи. Или случайная подборка живописи попадает в самое сердце. Или книга, которую раньше он никогда бы и не открыл вдруг увлекает на всю ночь. Часто это совпадает и с первыми серьёзными вопросами о смысле сущего. Да, деструктивное никуда не исчезает ещё очень долго. Однако проникнувшая в жизнь человека красота радикальным образом преображает даже низменное.

И пройти этот грубый период мальчишеских «тёмных веков» сподручнее с чем-то или с кем-то, способным этому помочь. Влияют инъекции красоты, полученные в детстве. Влияют преподаватели, способные говорить об этом доступным языком. Влияет отношение к красоте в семье. Иногда это просто одна прочитанная в детстве книга, память о которой не удалось стереть даже гормональным «великим переселением».

Конечно, это скорее точная метафора, настолько точная, что невольно убеждаешься — некоторые термины куда как лучше подходят для описания истории личной, а не человечества в целом.

С уходом из нашей жизни сельскохозяйственного годичного цикла для нас остался лишь цикл эстетический.

Смена времён года — это процесс перетекания красоты из одной формы в другую. И пиковой точкой в году для меня всегда будет оставаться апрель. Потому что красота это не только то, что предъявлено по факту, это ещё и томление ожидания, чувство энергии которая вот-вот выплеснется наружу. И апрель — средоточие этого.

Он уже удивительно красив оттаявшей землёй, зелёным маревом вокруг ветвей, что совсем скоро станет настоящей листвой, первыми теплыми днями. И в апреле как никогда сильно чувство, что «близко, при дверях». То есть доступная глазу красота равна красоте которую ждешь вскоре. Это восхитительно созвучно с пасхальным предчувствием и пасхальным послевкусием — не зря они почти всегда приходятся именно на апрель.

Апрель это взрыв, или брошенный в воду камень, волны от которого расходятся дальше — маем, июнем, июлем и, наконец, августом. Я пишу об этом сегодня, потому что август — последний отзвук апрельской мощи. Последний круг на воде, после которого устанавливается недвижная гладь сентября, с застывшими под водой матовыми листьями.

Я люблю все месяцы и все времена года и умею быть счастливым в каждый из них. Но едва кончается август, я начинаю ждать апрель — месяц великой эвкатастрофы.

Пост из рубрики «хорошее средневековое».

Прочитать первую часть.

Итак, ещё один важный элемент хорошего средневекового можно условно назвать «баланс работы и жизни». Средневековый человек много и тяжело работал. Большинство из нас такой нагрузки бы не выдержали, но людям прошлого сравнивать не с чем.

Что же в этом могло быть хорошего? Для средневекового обывателя не существовало разделения на «работу» и «жизнь». Возьмем, к примеру, нашего современника. Он просыпается рано, отводит своего ребенка к чужим людям (пусть, скорее всего, и очень хорошим), а эти люди, в свою очередь, тоже отвели детей к чужим людям. Потом он едет к другим чужим людям и проводит с ними весь световой день. А иногда и дольше. Тратит с ними все свои силы. Вечером на короткое время выпотрошенный возвращается домой. Короткое, потому что его основную часть он спит.

То есть все члены среднестатистической современной семьи большую часть своей жизни проводят с чужими людьми — и муж, и жена, и дети. Иногда им это нравится. Но далеко не всегда. Они разделены между собой, и им необходимо тратить усилия на то чтобы найти что-то их объединяющее — и здесь тоже выходит не всегда.

Средневековый человек работал с теми же людьми с которыми и жил. Семья была формой выживания и в ней у каждого имелась своя роль. Да, такая жизнь хрупка — неурожай, набег, эпидемия могли её уничтожить. Но родители воспитывали детей. Мужу было не справиться без жены, жене не выжить без мужа.

Это единый организм, единая система роли в которой ясны и понятны. Мальчик научится всему необходимому от отца и старших мужчин. Девочка от женщин. Мужчина имеет родных и общину, которые могут помочь. Женщина не останется одна с грудным ребенком, да и к тому времени как он появится, она уже будет хорошо знать, что с ним делать.

Это и есть жизнь. Ты знаешь зачем тебе выполнять те функции которые на тебя возложены. И даже не надо лезть на сайт компании, что б вспомнить о том какая же у неё «миссия». Твоя компания — это твоя семья и община. Её миссия — благоденствие. Всё. Да, может не получиться, но тут уж ничего не поделаешь.

А ещё жизнь в сельскохозяйственном цикле уж точно не хуже жизни в производственном календаре. Обычный земледелец в течение года менял множество видов деятельности. Да и отдыхать тоже не забывал. Зимой — одна работа, весной— другая, летом — третья. Это не успевает надоесть, как нам не успевают надоесть времена года. Мы радуемся весне, потом лету, потом золотым листьям, потом первому снегу.

А ещё аграрный год крепко связан с духовными представлениями людей — космогонией, этикой, эсхатологией. Всё это рождает особую целостность бытия, которая недоступна нашему современнику, потому что он рожает детей чтоб отдать их на воспитание другим людям, работает, подчас, чтоб сделать богатым кого-то ещё, треть жизни (бодрствования) тратит на дорогу до работы.

И в финале обычный дисклеймер: золотых веков не существует. Никуда возвращаться не нужно. В современности много хорошего, просто не нужно свысока смотреть на прошлое.

Если бы я верил в лимб, то неминуемо попал бы туда. Я, пожалуй, идеальный кандидат для лимба. И моим лимбом стало бы Новоприозерское шоссе. Ездил бы по нему взад вперед под меланхоличную музыку, подвозил бы автостоперов.

Иногда бы пил кофе на Лосевских порогах, заезжал бы на финские руины. Иногда бы болтал с дальнобойщиками на стоянках, одалживал домкрат тем, кто пробил колесо. Чтоб искупить ошибки земной жизни и исцелить душу.

Эта дорога и сейчас на меня действует исцеляюще. С её возвышений видны покрытые лесом дальние холмы, которых не назвать недосягаемыми, и всё ж, когда видишь их на закате дня в конце лета, понимаешь — сейчас они не для тебя.

Дантова «безбольная скорбь» — очень августовское чувство, всякий раз накатывает от золотых проседей в кронах берез, что стоят по ту сторону отбойника.

Жил в XIII веке мистик-каббалист Абулафия, который решил обратить в иудаизм аж самого папу римского. Он публично объявил об этом и двинул к папской резиденции, примерно как пару лет назад у нас сибирский шаман пошел шаманить к Путину.

Но папа оказался экспертом по спорам с каббалистами и приказал подготовить у себя во дворе к приходу дорогого гостя огромный костер, намекая на характер предстоящей дискуссии. Абулафия заднюю не дал и всё равно пошел. Однако к его приходу папа Николай скоропостижно скончался. Костер во дворе так и не загорелся, францисканцы посадили пришедшего и довольного («А я же говорил!») Абулафию на подвал. Потом его выпустили и он написал ещё с десяток каббалистских трактатов с гематриями, нотариконами, сфиротами и прочими хохмами.

Никакого особого поучительного вывода у этой истории не будет. Ну, разве что один: даже если вы каббалист-фанатик Господь вас все равно любит. Такие дела.

У человечества будут другие враги и другие радости — может и лучшие. Но прежние были чудесны.

Это слова из одного из лучших романов Чарльза Уильямса «Место Льва». Очень люблю их, потому что в них ярко чувствуется «двойной отказ», как я бы это назвал. Отказ от увязания в прошлом и в поиске золотого века, и в то же время отказ от пошлого прогрессистского мышления.

Нельзя не ощущать как меняется мир, особенно сейчас — в век ИИ, дронов, киберспорта и киберпреступности. У человечества впереди ещё много всего. Может быть дорога к звездам, а может быть цифровой концлагерь и тысячелетнее царство Антихриста. Но точно будут враги и точно будут радости. Будет о чём мыслить, о чём писать, что защищать и чему противостоять.

И нельзя не чувствовать щемящей тоски по ушедшим радостям и врагам. Смена эпохи всегда грустна, даже если уходящая эпоха была страшной. А желание бороться с давно павшими врагами — самый главный признак косности мышления.

И сегодня таков именно прогрессизм, он продолжает бороться с теми же недругами, что и двумя столетиями ранее. А теперь ведь требуется иное. Сегодня нужно вооружиться всем лучшим, что осталось от былого. Собрать всю тоску по увитым плющом и заросшим папоротником руинам. И превратить это в творческую силу не изменения, но преображения мира. Перестать сбрасывать с корабля современности все, что не угодило вам в сей миг, но может потребоваться завтра или через год.

Плачь по руинам не должен быть двигателем развития. Он должен стать щитом от тех сил, что оказались высвобождены за последние три века и стали источником не роста, но хаоса, угрожая пожрать и всё то хорошее, что за эти три века появилось.

Будут иные враги и иные радости. Тем паче, что истинный враг у рода человеческого один. И истинная Радость тоже.