Предыдущий пост спровоцировал меня высказаться о кризисе экспертных площадок по Кавказу.

На постсоветском пространстве давно работает замкнутая магазинная витрина. Годами на ней мелькают одни и те же люди, одни и те же тезисы и схемы. На словах все признают: нужна «когнитивная» безопасность, опора на прогнозы и раннее выявление рисков. Но кто этим займется? Кадровый резерв — до смешного узкий.

Особенно это заметно на Южном Кавказе. С 2020 года регион пережил 44-дневную войну в Карабахе, кризисы на армяно-азербайджанской границе весной 2021-го, тяжёлую эскалацию 12–14 сентября 2022-го и азербайджанскую операцию 19–20 сентября 2023-го, после которой Карабах почти полностью лишился армянского населения.

Каждое из этих событий должно было заставить жёстко пересмотреть российскую аналитику. Не заставило. Публичные комментаторы, которые в критические дни отделывались запоздалыми, сглаженными и самоуспокоительными ответами, остались на своих местах. Так родилась удобная отговорка: «других экспертов нет». Она снимает любые вопросы — о качестве, об ответственности за провалы, о подготовке новых людей.

В итоге экспертная среда всё больше напоминает механизм самовоспроизводства. Конференции, доклады, круглые столы и телеэфиры ценятся выше реального знания региона. Экспертность подменяется статусом доступа. Тот, кто уже внутри системы, получает новые гранты и проекты. А тот, кто знает языки, местные источники, реальную внутриполитическую кухню и поле, часто остаётся за бортом официального оборота. Или уходит из профессии вовсе.

В России не сложилось устойчивой школы современного кавказоведения, сопоставимой с масштабом угроз. Есть отдельные специалисты, точечные исследования, личные компетенции — но нет системы, которая готовила бы экспертов по Армении, Азербайджану, Грузии, Абхазии, Южной Осетии и Северному Кавказу как единому целому. Кавказ по-прежнему рассматривают фрагментированно: конфликты, этнические сюжеты, дипломатические линии, отдельные кризисы.

Параллельно всё больше кадров и организационных сил уходит в Центральную Азию. Это и понятно, поскольку регион действительно стал одним из ключевых для российской политики. Но перекос создаёт слепую зону. Кавказ — наше ближнее, конфликтное, инфраструктурно важное и внешне уязвимое направление. В экспертной повестке его вспоминают после очередного конфликта, а потом снова вытесняют более модными темами.

Есть и жанровая проблема. Многие доклады о постсоветском пространстве выглядят аккуратно, институционально — но острые углы в них старательно сглаживаются. Неудобные сюжеты выводятся за скобки. Любая критика воспринимается как нарушение «согласованного оптимизма». Доклад превращается в публичный отчёт: площадка есть, мероприятие прошло, в СМИ отметились, проблему обозначили. До уровня решений содержание доходит редко.

Добавлю сюда и кадровое старение — не столько возрастное, сколько мировоззренческое. Российская экспертиза часто продолжает описывать бывшие советские республики через категории «ближнего зарубежья», «естественной близости», «общей памяти» (особенно о ВоВ) и «советского наследия». Но эти страны давно живут в другой политической парадигме. У них свои элиты, новые поколения, иные образовательные траектории, другие внешние партнёры, свои медиа и символические проекты.

Игорь Задорин точно назвал этот процесс «разбеганием галактик». Дистанция между странами бывшего СССР растёт, а иллюзия сохраняющейся гуманитарной близости становится всё очевиднее.

Поэтому кризис экспертных площадок не залатать очередной «евразийской платформой», круглым столом или докладом о многополярности. Нужно менять саму логику: больше региональных языков, местных источников, полевой экспертизы, молодых кадров, права на ошибку и на критику. Меньше клубного самовоспроизводства, которое зачастую выдается за «элитарность».

Пока этого нет, формула «других экспертов нет» останется индульгенцией. Но других не растят, не пускают и не слышат. А это уже вопрос не узко кадровый — это вопрос качества внешнеполитического мышления.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти