Не про память, но про политику: Дагестан и уход Меликова

Кадровая интрига вокруг Дагестана разрешилась иначе, чем ожидали многие наблюдатели. Вопреки слухам, основным кандидатом на пост главы республики стал не Магомед Рамазанов, а председатель Верховного суда Дагестана Федор Щукин. Рамазанову отводится должность председателя правительства. Эту конфигурацию на встрече с Владимиром Путиным озвучил председатель Народного Собрания Дагестана Заур Аскендеров, а президент ее поддержал.

Москва меняет не просто руководителя, а сам принцип управления Дагестаном — на хорошо забытую старую схему. Щукин становится фигурой внешнего правового арбитража. Он не встроен в дагестанскую систему этнических и клановых балансов. Его биография связана с Нижегородской областью и судебной вертикалью. В 2024 году он возглавил Верховный суд Дагестана.

Рамазанов получает другую функцию. Он не становится первым лицом республики, хотя такой сценарий активно обсуждался после его появления в дагестанской повестке на фоне паводков. Сам Путин 7 апреля публично попросил его «перебраться сейчас в Дагестан» и поработать там, ссылаясь на знание обстановки и возможность прямого общения с людьми.

Для немногочисленных бежтинцев это огромный символический прорыв. Рамазанов происходит из Бежтинского участка Цунтинского района. Бежтинцы относятся к малым народам западного Дагестана. Их численность в России составляет несколько тысяч человек, а официальный сайт Бежтинского участка дает более широкую оценку — около 13–15 тысяч человек. Поэтому пост председателя правительства для представителя такого микросообщества — выход за рамки привычной иерархии дагестанской политики.

Главное. В Дагестане окончательно ломается порядок, при котором первая должность воспринималась как зона аваро-даргинского баланса. Республика без одного титульного большинства еще в советский и ранний постсоветский периоды держалась на этническом представительстве, неформальных договоренностях и квотах. С 1994 по 2005 год — а вы помните, что происходило с 1994 года — здесь официально действовала система «национального квотирования». После ее отмены эта практика во многом сохранилась.

В этой конструкции аварцы и даргинцы занимали особое положение. Аварцы с 1921 года руководили Дагестаном более 36 лет, даргинцы — 31 год, включая 13 лет в постсоветский период. Кумыки, третья крупная группа, никогда не занимали пост первого секретаря или главы республики, зато с 1938 года непрерывно удерживали либо правительство, либо парламент. Так работал механизм распределения доступа к власти.

Важно и то, как Путин описал Щукина. Президент назвал его человеком «порядочным, последовательным, честным», отметил, что тот работает «принципиально, но бесконфликтно», и добавил, что ему понадобится команда, опирающаяся на местных руководителей, муниципалитеты и людей, занимающихся экономикой.

Здесь видна старая кавказская формула — внешний начальник и местные посредники. В Дагестане при Российской империи это выражалось через военно-народное управление. Центр сохранял верховный контроль, а на местах опирался на наибов, старшин, кадиев, сельские структуры и локальные элиты. В советский период вместо них появились партийные и хозяйственные кадры, но национальный баланс остался важной частью управляемости.

На мой взгляд, это верная, но рискованная операция. Национальное квотирование в Дагестане было не только тормозом модернизации. Оно также работало как механизм сдерживания конфликтов. Разные группы видели себя внутри власти. Если эту систему ломать слишком резко, старые элиты начнут переводить потерю должностей в язык ущемления народа. Если ломать слишком медленно, новая команда быстро станет заложником прежних договоренностей.

Поэтому главный вопрос теперь — каким будет правительство. Если Щукин и Рамазанов сформируют кабинет по старой схеме «этнического успокоения», кадровая революция закончится как обычно — словами Черномырдина. Если они начнут подбирать людей по управленческой пригодности, лояльности федеральному центру и способности чистить отрасли от криминальных связей, Дагестан войдет в новую фазу.