У меня почти все или чужое, или по поводу чужого — и все, однако, мое.
Переводы и собственные стихи Артема Серебренникова.
Post #546
1.82K
Channel Public Channel
ГИ Гиперборейские сонеты
@hyperbor
- Subscribers
- 1.73K
- Photos
- 348
- Videos
- 4
- Links
- 170
Showing posts older than #548 · Back to latest
Older Posts 20 shown
Post #545
13.5K
Завтра - столетие убийства Николая Гумилева. Этот сонет был написан в память о нем, вышел далеко за пределы канала и на некоторых ресурсах даже самому Гумилеву приписан…
СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ, 1921
Я враг нечестью, идолам и сквернам,
Не прятался я в замковых стенах -
Достойно нес доспех на раменах,
Грозя драконам, гидрам и вивернам.
Создателю я был слугою верным,
И в будущих, далеких временах
Акафист сложит обо мне монах,
Простой народ прославит по тавернам.
Но днесь поднялся лютый супостат,
И на земле святых разверзся ад;
Доспех пробит, меч сломлен, щит расколот.
За то, что я не сдамся никогда,
Меня сжигает алая звезда,
Увечит серп и раздробляет молот.
СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ, 1921
Я враг нечестью, идолам и сквернам,
Не прятался я в замковых стенах -
Достойно нес доспех на раменах,
Грозя драконам, гидрам и вивернам.
Создателю я был слугою верным,
И в будущих, далеких временах
Акафист сложит обо мне монах,
Простой народ прославит по тавернам.
Но днесь поднялся лютый супостат,
И на земле святых разверзся ад;
Доспех пробит, меч сломлен, щит расколот.
За то, что я не сдамся никогда,
Меня сжигает алая звезда,
Увечит серп и раздробляет молот.
- ❤ 3
Post #543
1.27K
Пьер Вашо (конец XV века – после 1513)
Pierre Vachot
Баллада о могиле англичан
Известье Благомыслия, скорей
От трех сословий получи ответ.
Нет этого известия мудрей:
«Твои враги готовят много бед».
Про Англию мы знаем: много лет
Она зловещий замышляет план.
На вражьи козни отвечаем: «Нет!»,
Ведь Франция – могила англичан.
Гласит известье: нет врага хитрей,
Нет изощренней злобы и клевет;
Кусок урвать он хочет пожирней
И скоро к нам нагрянет на обед.
Откроем позабытый им секрет:
Не раз бежал он, не считая ран.
Французы! Вспомним времена побед,
Ведь Франция – могила англичан.
Коварен англичанин, словно змей;
Всегда им нож предательский воздет;
Но сунуться во Францию посмей –
И за тобою смерть пойдет след в след.
Пусть мы погибнем, но такой же вред
Потерпит супостат из чуждых стран.
«Сидите в Англии!» – даю совет,
Ведь Франция – могила англичан.
Принц, прорастет французских лилий цвет,
Не страшен град, не страшен им буран!
Враги, грозить французам вам не след,
Ведь Франция – могила англичан.
Le mandement par Prudence transmis
Aux trois états réponse doit avoir.
Elle nous mand' qu'avons des ennemis,
C'est très bien fait nous le faire assavoir.
Puisqu'à tout mal on voit Anglois mouvoir
Contre Français, par la foi qu'à Dieu dois,
De résister contre eux ferai devoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
Elle nous mand' qu'ils ne sont endormis
A nous piller et rober notre avoir,
Et qu'ils ne sont trop lâches ni démis
Et que de bref nous doivent venir voir.
C'est très bien fait nous le ramentevoir
Devant qu'en France viennent faire effrois ;
A cette fin par bon ordre y pourvoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
De tout bienfait Anglois ont coeur remis.
D'ainsi vouloir trahison concevoir,
Et pour ce faire ils ont tous leurs arts mis ;
Mais qu'ils se gard' François venir revoir,
Car, si la mort y devrons recevoir,
Ils comparront le mal fait aux François.
Je leur conseill' non bouger ni mouvoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
Prince qu'on note qui si devait pleuvoir,
Pierre, cailloux, fleurira blanche croix.
Ne tâchent plus Anglais nous décevoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
Pierre Vachot
Баллада о могиле англичан
Известье Благомыслия, скорей
От трех сословий получи ответ.
Нет этого известия мудрей:
«Твои враги готовят много бед».
Про Англию мы знаем: много лет
Она зловещий замышляет план.
На вражьи козни отвечаем: «Нет!»,
Ведь Франция – могила англичан.
Гласит известье: нет врага хитрей,
Нет изощренней злобы и клевет;
Кусок урвать он хочет пожирней
И скоро к нам нагрянет на обед.
Откроем позабытый им секрет:
Не раз бежал он, не считая ран.
Французы! Вспомним времена побед,
Ведь Франция – могила англичан.
Коварен англичанин, словно змей;
Всегда им нож предательский воздет;
Но сунуться во Францию посмей –
И за тобою смерть пойдет след в след.
Пусть мы погибнем, но такой же вред
Потерпит супостат из чуждых стран.
«Сидите в Англии!» – даю совет,
Ведь Франция – могила англичан.
Принц, прорастет французских лилий цвет,
Не страшен град, не страшен им буран!
Враги, грозить французам вам не след,
Ведь Франция – могила англичан.
Le mandement par Prudence transmis
Aux trois états réponse doit avoir.
Elle nous mand' qu'avons des ennemis,
C'est très bien fait nous le faire assavoir.
Puisqu'à tout mal on voit Anglois mouvoir
Contre Français, par la foi qu'à Dieu dois,
De résister contre eux ferai devoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
Elle nous mand' qu'ils ne sont endormis
A nous piller et rober notre avoir,
Et qu'ils ne sont trop lâches ni démis
Et que de bref nous doivent venir voir.
C'est très bien fait nous le ramentevoir
Devant qu'en France viennent faire effrois ;
A cette fin par bon ordre y pourvoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
De tout bienfait Anglois ont coeur remis.
D'ainsi vouloir trahison concevoir,
Et pour ce faire ils ont tous leurs arts mis ;
Mais qu'ils se gard' François venir revoir,
Car, si la mort y devrons recevoir,
Ils comparront le mal fait aux François.
Je leur conseill' non bouger ni mouvoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
Prince qu'on note qui si devait pleuvoir,
Pierre, cailloux, fleurira blanche croix.
Ne tâchent plus Anglais nous décevoir,
Car France est cimetière aux Anglois.
- 😁 1
Post #542
840
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
CLIII
Студентам степени в училище дают,
Дают придворному надежные доходы,
Поместья, титулы дают судье в угоду,
Цепь рыцарства – бойцу за славный ратный труд.
Дают поживу тем, чье имя – вор и плут,
Чиновнику – чины, все выше год от года,
Дают слуге оклад – такая их порода,
А стихотворцу лавр поэмы принесут.
Так что же ты, Жодель, все обвиняешь Музу,
Мол, мало нам дают, мол, творчество – обуза?
Сменить бы ремесло пора тебе, мой друг,
Коль честолюбие тебе потешить надо.
Сам посуди – ведь нам за радостный досуг
Лишь удовольствие и может быть наградой.
On donne les degrez au sçavant escholier,
On donne les estats à l’homme de justice,
On donne au courtisan le riche benefice,
Et au bon capitaine on donne le collier.
On donne le butin au brave avanturier,
On donne à l’officier les droits de son office,
On donne au serviteur le gaing de son service,
Et au docte poète, on donne le laurier.
Pourquoy donc fais-tu tant lamenter Calliope
Du peu de bien qu’on fait à sa gentile troppe?
Il fault (Jodelle), il fault autre labeur choisir
Que celuy de la Muse, à qui veult qu’on l’avance.
Car quel loyer veulx-tu avoir de ton plaisir,
Puis que le plaisir mesme en est la recompense?
Joachim du Bellay
CLIII
Студентам степени в училище дают,
Дают придворному надежные доходы,
Поместья, титулы дают судье в угоду,
Цепь рыцарства – бойцу за славный ратный труд.
Дают поживу тем, чье имя – вор и плут,
Чиновнику – чины, все выше год от года,
Дают слуге оклад – такая их порода,
А стихотворцу лавр поэмы принесут.
Так что же ты, Жодель, все обвиняешь Музу,
Мол, мало нам дают, мол, творчество – обуза?
Сменить бы ремесло пора тебе, мой друг,
Коль честолюбие тебе потешить надо.
Сам посуди – ведь нам за радостный досуг
Лишь удовольствие и может быть наградой.
On donne les degrez au sçavant escholier,
On donne les estats à l’homme de justice,
On donne au courtisan le riche benefice,
Et au bon capitaine on donne le collier.
On donne le butin au brave avanturier,
On donne à l’officier les droits de son office,
On donne au serviteur le gaing de son service,
Et au docte poète, on donne le laurier.
Pourquoy donc fais-tu tant lamenter Calliope
Du peu de bien qu’on fait à sa gentile troppe?
Il fault (Jodelle), il fault autre labeur choisir
Que celuy de la Muse, à qui veult qu’on l’avance.
Car quel loyer veulx-tu avoir de ton plaisir,
Puis que le plaisir mesme en est la recompense?
Post #541
743
Эрнандо де Акунья (1518 – 1580)
Hernando de Acuña
Королю, властителю нашему
Уж близится иль здесь уже година;
Властитель, вот небесная награда, –
Единый пастырь и едино стадо,
И мир, в вас признающий господина!
Уже идут священные дружины
К заветной цели и крушат преграды;
Вселенной будут высшею отрадой
Монарх, Империя и Меч единый!
Уж мирозданье приняло частями
И жаждет полностью приять державу,
Что рождена в сраженьях справедливых.
И тот, чья длань несет Христово знамя,
Твердь покоряя, вновь стяжает славу,
Которую стяжал в морях бурливых.
Al Rey, Nuestro Señor
Ya se acerca, Señor, o ya es llegada
la edad gloriosa en que promete el cielo
un grey y un pastor solo en el suelo
por suerte a vuestros tiempos reservada;
ya tan alto principio, en tal jornada,
os muestra el fin de vuestro santo celo
y anuncia al mundo, para más consuelo,
un Monarca, un Imperio y una Espada;
ya el orbe de la tierra siente en parte
y espera con toda vuestra monarquía,
conquistada por vos en justa guerra,
que, a quien ha dado Cristo su estandarte,
dará el segundo más dichoso día
en que, vencido el mar, venza la tierra.
Hernando de Acuña
Королю, властителю нашему
Уж близится иль здесь уже година;
Властитель, вот небесная награда, –
Единый пастырь и едино стадо,
И мир, в вас признающий господина!
Уже идут священные дружины
К заветной цели и крушат преграды;
Вселенной будут высшею отрадой
Монарх, Империя и Меч единый!
Уж мирозданье приняло частями
И жаждет полностью приять державу,
Что рождена в сраженьях справедливых.
И тот, чья длань несет Христово знамя,
Твердь покоряя, вновь стяжает славу,
Которую стяжал в морях бурливых.
Al Rey, Nuestro Señor
Ya se acerca, Señor, o ya es llegada
la edad gloriosa en que promete el cielo
un grey y un pastor solo en el suelo
por suerte a vuestros tiempos reservada;
ya tan alto principio, en tal jornada,
os muestra el fin de vuestro santo celo
y anuncia al mundo, para más consuelo,
un Monarca, un Imperio y una Espada;
ya el orbe de la tierra siente en parte
y espera con toda vuestra monarquía,
conquistada por vos en justa guerra,
que, a quien ha dado Cristo su estandarte,
dará el segundo más dichoso día
en que, vencido el mar, venza la tierra.
Post #540
776
ЖАН-ФРАНСУА САРРАЗЕН
(1614 – 1654)
БАЛЛАДА О СТРАНЕ КОКАНЬ
Счастливым островам не быть воспетым,
Не славил я Элизий никогда
Иль рай, что нам обещан Магометом, –
И дети знают: это ерунда.
Страна Кокань мне ближе, господа;
Нам альманах не врет, я успокою,
Правдиво он знакомит с сей страною.
Но где тот край? Он близко ль, далеко?
Вам по-нормандски истину открою:
Страной Кокань зовутся земли Ко.
Приходит праздник с каждым там рассветом,
Из карнавалов сложены года,
Нет счету куропаткам разогретым,
Гусей печеных целые стада;
Там падают плоды, а не вода
Из облаков дождливою порою,
Там в масле рыбы плавают с икрою,
Там в реках – мед, вино и молоко.
Я поражу вас истиной одною:
Страной Кокань зовутся земли Ко.
И Амадис бы изменил обетам,
Забыл бы Ориану навсегда –
Со знаньем дела говорю об этом,
В стране Кокань девицы хоть куда.
Кому в делах любви пришла нужда,
Тот тешится любовною игрою,
И, насладясь забавою такою,
Двор Карла не оценит высоко.
Турпина-летописца я расстрою –
Страной Кокань зовутся земли Ко.
Принц, я нормандец и клянусь, не скрою:
Трон Ивето оставив за собою,
Германский трон отвергну я легко.
Ведь я считаю правдою святою:
«Страной Кокань зовутся земли Ко».
Кокань – счастливая страна изобилия и безделья во французском фольклоре.
Ко – историческая область в Нормандии, на севере Франции.
Амадис – герой испанского рыцарского романа “Амадис Галльский” (ок. 1508); Ориана – его возлюбленная.
Турпин – герой каролингского эпоса (прототип – реальное историческое лицо, архиепископ Реймса в начале IX века). В Средние века Турпину приписывалась созданная в XII веке полная легенд и поэтических вымыслов «История Карла Великого».
Ивето – местечко в Нормандии, до 1789 г. бывшее суверенным аллодом (уделом), владетели которого до 1555 г. официально носили титул короля. Отсюда пошло выражение «король Ивето» (о звучном, но сугубо декоративном титуле или звании).
(1614 – 1654)
БАЛЛАДА О СТРАНЕ КОКАНЬ
Счастливым островам не быть воспетым,
Не славил я Элизий никогда
Иль рай, что нам обещан Магометом, –
И дети знают: это ерунда.
Страна Кокань мне ближе, господа;
Нам альманах не врет, я успокою,
Правдиво он знакомит с сей страною.
Но где тот край? Он близко ль, далеко?
Вам по-нормандски истину открою:
Страной Кокань зовутся земли Ко.
Приходит праздник с каждым там рассветом,
Из карнавалов сложены года,
Нет счету куропаткам разогретым,
Гусей печеных целые стада;
Там падают плоды, а не вода
Из облаков дождливою порою,
Там в масле рыбы плавают с икрою,
Там в реках – мед, вино и молоко.
Я поражу вас истиной одною:
Страной Кокань зовутся земли Ко.
И Амадис бы изменил обетам,
Забыл бы Ориану навсегда –
Со знаньем дела говорю об этом,
В стране Кокань девицы хоть куда.
Кому в делах любви пришла нужда,
Тот тешится любовною игрою,
И, насладясь забавою такою,
Двор Карла не оценит высоко.
Турпина-летописца я расстрою –
Страной Кокань зовутся земли Ко.
Принц, я нормандец и клянусь, не скрою:
Трон Ивето оставив за собою,
Германский трон отвергну я легко.
Ведь я считаю правдою святою:
«Страной Кокань зовутся земли Ко».
Кокань – счастливая страна изобилия и безделья во французском фольклоре.
Ко – историческая область в Нормандии, на севере Франции.
Амадис – герой испанского рыцарского романа “Амадис Галльский” (ок. 1508); Ориана – его возлюбленная.
Турпин – герой каролингского эпоса (прототип – реальное историческое лицо, архиепископ Реймса в начале IX века). В Средние века Турпину приписывалась созданная в XII веке полная легенд и поэтических вымыслов «История Карла Великого».
Ивето – местечко в Нормандии, до 1789 г. бывшее суверенным аллодом (уделом), владетели которого до 1555 г. официально носили титул короля. Отсюда пошло выражение «король Ивето» (о звучном, но сугубо декоративном титуле или звании).
BALLADE DU PAYS DE COCAGNE
NE louons l'Isle où Fortune jadis
Mist ses trésors, ni la plaine Elisée,
Ni de Mahom le noble Paradis;
Car chacun sait que c'est billeuesée.
Par nous plutost Cocagne soit prisée;
C'est bon Pais : l'Almanach point ne ment,
Où l'on le voit dépeint fort dignement.
Or pour sauoir où gist cette campagne,
Je le diray disant Pays en Normand,
Le Pays de Caux est le Pays de Cocagne.
Tous les Mardys y sont de gras Mardys,
De ces Mardys l'Année est composées.
Cailles y vont dans le plat dix à dix,
Et perdreaux tendres comme rosée,
Le fruit y pleut, si que c'est chose aisée
De le cueillir se baissant seulement.
Poissons en heure y nagent largement,
Fleuues y sont du meilleur vin d'Espagne,
Et tout cela fait dire hardiment
Le Pays de Caux est le Pays de Cocagne.
Pour les Beautez de ces lieux, Amadis
Eust Oriane en son temps mesprisée,
Bien donnerois quatre marauedis
Si i'en auois vne seule baisée.
Plus cointes sont que n'est vne Espousée,
Et dans Palais s'esbatent noblement.
Prés leur déduit et leur esbatement
Rien n'eust paru la Cour de Charlemagne,
Quoy que Turpin en escriue autrement.
Le Pays de Caux est le Pays de Cocagne.
PRINCE, ie jure icy, foy de Normand,
Que mieux vaudroit estre, en Caux, vn moment
Roy d'Iuetot qu'Empereur d'Allemagne :
Et la raison, c'est que certainement
Le Pays de Caux est le Pays de Cocagne.- 🔥 1
Post #539
641
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
XLV
Природа-мачеха (заслужена хула –
Я родился на свет немудрый и нездравый),
Зачем ты не дала владеть своей державой,
Жить собственным умом зачем мне не дала?
Я вижу два пути – пути добра и зла,
Я знаю – надо бы идти дорогой правой,
Но левый путь меня всегда манил, лукавый,
Надежда ложная всегда меня звала.
Каков был в этом прок? О, мой доход прекрасный!
Себя я расточил растратою напрасной,
И мне одна печаль теперь принадлежит.
Достанутся другим плоды моих стараний,
На теле у меня отметины страданий,
А на челе моем – чужой позор и стыд.
XLV
Ô marâtre nature (et marâtre es-tu bien,
De ne m'avoir plus sage ou plus heureux fait naître),
Pourquoi ne m'as-tu fait de moi-même le maître,
Pour suivre ma raison et vivre du tout mien ?
Je vois les deux chemins, et ce mal, et de bien :
Je sais que la vertu m'appelle à la main dextre,
Et toutefois il faut que je tourne à semestre,
Pour suivre un traître espoir, qui m'a fait du tout sien.
Et quel profit en ai-je ? O belle récompense !
Je me suis consumé d'une vaine dépense,
Et n'ai fait autre acquêt que de mal et d'ennui.
L'étranger recueillit le fruit de mon service,
Je travaille mon corps d'un indigne exercice,
Et porte sur mon front la vergogne d'autrui.
Joachim du Bellay
XLV
Природа-мачеха (заслужена хула –
Я родился на свет немудрый и нездравый),
Зачем ты не дала владеть своей державой,
Жить собственным умом зачем мне не дала?
Я вижу два пути – пути добра и зла,
Я знаю – надо бы идти дорогой правой,
Но левый путь меня всегда манил, лукавый,
Надежда ложная всегда меня звала.
Каков был в этом прок? О, мой доход прекрасный!
Себя я расточил растратою напрасной,
И мне одна печаль теперь принадлежит.
Достанутся другим плоды моих стараний,
На теле у меня отметины страданий,
А на челе моем – чужой позор и стыд.
XLV
Ô marâtre nature (et marâtre es-tu bien,
De ne m'avoir plus sage ou plus heureux fait naître),
Pourquoi ne m'as-tu fait de moi-même le maître,
Pour suivre ma raison et vivre du tout mien ?
Je vois les deux chemins, et ce mal, et de bien :
Je sais que la vertu m'appelle à la main dextre,
Et toutefois il faut que je tourne à semestre,
Pour suivre un traître espoir, qui m'a fait du tout sien.
Et quel profit en ai-je ? O belle récompense !
Je me suis consumé d'une vaine dépense,
Et n'ai fait autre acquêt que de mal et d'ennui.
L'étranger recueillit le fruit de mon service,
Je travaille mon corps d'un indigne exercice,
Et porte sur mon front la vergogne d'autrui.
Post #538
633
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
L
Уйдем, Дилье, уйдем, куда б нас ни манило,
Прочь от гражданских бурь, смятений и тревог, –
Все больше нас теснят распутство и порок,
У благочестия почти угасла сила.
В морозной Скифии иль на истоках Нила
Для добродетели соорудим чертог,
В изгнание уйдем на вековечный срок,
Чтоб черное пятно нам честь не осквернило.
Всё, решено: чтоб наш неутомимый враг
Не сочинял о нас напраслины и врак,
Отправим нашу честь в почетное изгнанье.
А разве ты не знал, что римлянин один,
Бесславно изгнанный отчизны славный сын,
У варваров снискал любовь и обожанье?
L
Sortons, Dilliers, sortons, faisons place à l'envie,
Et fuyons désormais ce tumulte civil,
Puisqu'on y voit priser le plus lâche et plus vil,
Et la meilleure part être la moins suivie.
Allons où la vertu et le sort nous convie,
Dussions-nous voir le Scythe ou la source du Nil,
Et nous donnons plutôt un éternel exil,
Que tacher d'un seul point l'honneur de notre vie.
Sus donques, et devant que le cruel vainqueur
De nous fasse une fable au vulgaire moqueur,
Bannissons la vertu d'un exil volontaire.
Et quoi ? ne sais-tu pas que le banni romain,
Bien qu'il fût déchassé de son peuple inhumain,
Fut pourtant adoré du barbare corsaire ?
Joachim du Bellay
L
Уйдем, Дилье, уйдем, куда б нас ни манило,
Прочь от гражданских бурь, смятений и тревог, –
Все больше нас теснят распутство и порок,
У благочестия почти угасла сила.
В морозной Скифии иль на истоках Нила
Для добродетели соорудим чертог,
В изгнание уйдем на вековечный срок,
Чтоб черное пятно нам честь не осквернило.
Всё, решено: чтоб наш неутомимый враг
Не сочинял о нас напраслины и врак,
Отправим нашу честь в почетное изгнанье.
А разве ты не знал, что римлянин один,
Бесславно изгнанный отчизны славный сын,
У варваров снискал любовь и обожанье?
L
Sortons, Dilliers, sortons, faisons place à l'envie,
Et fuyons désormais ce tumulte civil,
Puisqu'on y voit priser le plus lâche et plus vil,
Et la meilleure part être la moins suivie.
Allons où la vertu et le sort nous convie,
Dussions-nous voir le Scythe ou la source du Nil,
Et nous donnons plutôt un éternel exil,
Que tacher d'un seul point l'honneur de notre vie.
Sus donques, et devant que le cruel vainqueur
De nous fasse une fable au vulgaire moqueur,
Bannissons la vertu d'un exil volontaire.
Et quoi ? ne sais-tu pas que le banni romain,
Bien qu'il fût déchassé de son peuple inhumain,
Fut pourtant adoré du barbare corsaire ?
Post #537
586
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
CXXVII
Здесь тысячью румян замазана измена,
Разбоев тысячью здесь улицы кишат,
Всесилен здесь кинжал и безнаказан яд,
И ростовщичеством богатство драгоценно;
Здесь в кривду веруют, а истина презренна,
Здесь подлинный бастард любой аристократ,
Всегда в почете здесь отъявленный разврат,
Блудница тем славней, чем более растленна.
По правде говоря, коль писаный закон
У нас хоть как-нибудь на деле соблюден
И худо-бедно есть в фемиде постоянство,
То потому, что здесь, не подкупая суд,
Имущество возьмут да просто отберут, –
Не требуется здесь особого тиранства.
CXXVII
Ici de mille fards la trahison se déguise,
Ici mille forfaits pullulent à foison,
Ici ne se punit l'homicide ou poison,
Et la richesse ici par usure est acquise :
Ici les grandes maisons viennent de bâtardise,
Ici ne se croit rien sans humaine raison,
Ici la volupté est toujours de saison,
Et d'autant plus y plaît que moins elle est permise.
Pense le demeurant. Si est-ce toutefois
Qu'on garde encore ici quelque forme de lois,
Et n'en est point du tout la justice bannie.
Ici le grand seigneur n'achète l'action,
Et pour priver autrui de sa possession
N'arme son mauvais droit de force et tyrannie.
Joachim du Bellay
CXXVII
Здесь тысячью румян замазана измена,
Разбоев тысячью здесь улицы кишат,
Всесилен здесь кинжал и безнаказан яд,
И ростовщичеством богатство драгоценно;
Здесь в кривду веруют, а истина презренна,
Здесь подлинный бастард любой аристократ,
Всегда в почете здесь отъявленный разврат,
Блудница тем славней, чем более растленна.
По правде говоря, коль писаный закон
У нас хоть как-нибудь на деле соблюден
И худо-бедно есть в фемиде постоянство,
То потому, что здесь, не подкупая суд,
Имущество возьмут да просто отберут, –
Не требуется здесь особого тиранства.
CXXVII
Ici de mille fards la trahison se déguise,
Ici mille forfaits pullulent à foison,
Ici ne se punit l'homicide ou poison,
Et la richesse ici par usure est acquise :
Ici les grandes maisons viennent de bâtardise,
Ici ne se croit rien sans humaine raison,
Ici la volupté est toujours de saison,
Et d'autant plus y plaît que moins elle est permise.
Pense le demeurant. Si est-ce toutefois
Qu'on garde encore ici quelque forme de lois,
Et n'en est point du tout la justice bannie.
Ici le grand seigneur n'achète l'action,
Et pour priver autrui de sa possession
N'arme son mauvais droit de force et tyrannie.
Post #536
563
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
CVIII
Я Геркулесом был, но днесь я принял имя
Пасквино. Пусть теперь посмешищем я стал,
Но прежний труд свершать нисколько не престал:
Чудовищам грожу стихами я своими.
Вот ремесло мое: не соблазнясь ничьими
Посулами, разить пороки наповал;
Но больше силы нет бороться: я устал
Сражаться с Гидрою, что угнездилась в Риме.
Носил я на плечах божественный чертог,
Чтоб великан Атлант вздохнуть свободно мог,
Под тяжестью небес свою склонивший выю.
А ныне я держу отнюдь не небосвод:
Монах испанский мне костяк сейчас гнетет;
Гораздо он грузней, чем тяжести былые.
Пасквино (или Пасквин; отсюда слово «пасквиль») – римская «говорящая статуя», к которой крепились анонимные листовки с дерзкими политическими сатирами.
CVIII
Je fus jadis Hercule, or Pasquin je me nomme,
Pasquin fable du peuple, et qui fais toutefois
Le même office encor que j'ai fait autrefois,
Vu qu'ores par mes vers tant de monstres j'assomme.
Aussi mon vrai métier, c'est de n'épargner homme,
Mais les vices chanter d'une publique voix :
Et si ne puis encor, quelque fort que je sois,
Surmonter la fureur de cet Hydre de Rome.
J'ai porté sur mon col le grand palais des dieux,
Pour soulager Atlas, qui sous le faix des cieux
Courbait las et recru sa grande échine large.
Ores au lieu du ciel, je porte sur mon dos,
Un gros moine espagnol, qui me froisse les os,
Et me pèse trop plus que ma première charge.
Joachim du Bellay
CVIII
Я Геркулесом был, но днесь я принял имя
Пасквино. Пусть теперь посмешищем я стал,
Но прежний труд свершать нисколько не престал:
Чудовищам грожу стихами я своими.
Вот ремесло мое: не соблазнясь ничьими
Посулами, разить пороки наповал;
Но больше силы нет бороться: я устал
Сражаться с Гидрою, что угнездилась в Риме.
Носил я на плечах божественный чертог,
Чтоб великан Атлант вздохнуть свободно мог,
Под тяжестью небес свою склонивший выю.
А ныне я держу отнюдь не небосвод:
Монах испанский мне костяк сейчас гнетет;
Гораздо он грузней, чем тяжести былые.
Пасквино (или Пасквин; отсюда слово «пасквиль») – римская «говорящая статуя», к которой крепились анонимные листовки с дерзкими политическими сатирами.
CVIII
Je fus jadis Hercule, or Pasquin je me nomme,
Pasquin fable du peuple, et qui fais toutefois
Le même office encor que j'ai fait autrefois,
Vu qu'ores par mes vers tant de monstres j'assomme.
Aussi mon vrai métier, c'est de n'épargner homme,
Mais les vices chanter d'une publique voix :
Et si ne puis encor, quelque fort que je sois,
Surmonter la fureur de cet Hydre de Rome.
J'ai porté sur mon col le grand palais des dieux,
Pour soulager Atlas, qui sous le faix des cieux
Courbait las et recru sa grande échine large.
Ores au lieu du ciel, je porte sur mon dos,
Un gros moine espagnol, qui me froisse les os,
Et me pèse trop plus que ma première charge.
Post #535
3.13K
Гилберт Франкау (1884 – 1952)
Россия
(26-ое июля 1919 г.)
Вы слышали Бельгии зов, вы гуннскую гнали беду,
Слышите ли, как мы вас зовем?
Мы вас защитили от ада – теперь мы сами в аду.
Торопитесь нас спасти – иль мы умрем!
Вы, познавшие свободу, вы гордитесь: миллионы
«Пали в битве за свободу» – но не ведать мертвым сна,
Если край наш вдруг погибнет, кровью Божьей обагренный,
Слезами мужей могучих орошенная страна.
Жены их не могут плакать – слезы голод иссушает,
И, склонясь над колыбелью умирающих детей,
Слышат скрип дверей и видят – жадно большевик взирает…
Нá сердце легко им от смертей.
Знают правду жены русских – их мужья склонили выи
И за мерзостных китайцев молят Господа-Христа.
Знаю правду о «свободе», воцарившейся в России, –
Немец золотом сковал ей руки, ноги и уста.
Зов России вам не слышен? Слышьте: лает, завывая,
Желтый пес, ведомый немцем, что терзает нам тела,
Желтый пес, что рвет младенцев посреди неурожая,
Воет посреди холерой истребленного села.
Стали к вольности глухи вы, сердцем к истине суровы,
Или золотом немецким взор ваш погружен во тьму?
Люди Англии далекой, донесите правды слово:
«Если умерла Россия, ваши жертвы ни к чему».
Бились вы с адом за правду, вы гуннскую гнали беду, –
Будете ли с Лениным-лгуном?
Вы одолели ад – теперь Россия в аду.
Торопитесь нас спасти – иль мы умрем!
Gilbert Frankau (1884 – 1952)
Russia
(26th July 1919)
You who heard when Belgium called, who foiled the Beasts in Gray,
Won’t you hearken to another cry?
You we saved one pang of Hell: all Hell is ours to-day.
Come over, now, and help us — or we die!
You, who know but freedom: you, who boast your million dead —
“Happy dead who died for freedom” — think you that your dead can sleep,
Knowing all they died for dying, in one land for which Christ bled.
This land of ours — where only strong men weep.
For they cannot weep — our women: thirst and hunger dry the tear.
They are crouching by the cradles, where the shrunken kiddies lie —
And the creaking doors swing open — and the Red Guards peep and leer —
And our women are so glad their kiddies die.
These know truth — our Russian women — who have seen their strong men pray,
Pray with tears, and pray to Christ, for Chinese offal in the street.
These know truth of Russia’s “freedom”, know how Russia stands to-day,
Gyves of gold, Hun gold, on neck and hands and feet.
Can't you hear our Russia moaning, “Freedom! Freedom!”; hear the growl
Of the yellow dogs, Hun-hounded, as they drag their victims down —
Yellow dogs that tear the dead babes in the stricken fields, and howl
For the dying in the cholera-stricken town?
Have your ears grown deaf to freedom? Have your hearts grown hard to truth?
Has the gold, Hun gold, bought bondage for your weary war-worn eyes.
Is there none in far-off England dares to tell English men the truth: —
That your dead have died in vain, if Russia dies.
You who fought through Hell for truth against the Beasts in Gray,
Will you hearken to a Lenin’s lie?
All that Hell you battled down is Russia's Hell to-day.
By the blood of Christ, come over — or we die.
Россия
(26-ое июля 1919 г.)
Вы слышали Бельгии зов, вы гуннскую гнали беду,
Слышите ли, как мы вас зовем?
Мы вас защитили от ада – теперь мы сами в аду.
Торопитесь нас спасти – иль мы умрем!
Вы, познавшие свободу, вы гордитесь: миллионы
«Пали в битве за свободу» – но не ведать мертвым сна,
Если край наш вдруг погибнет, кровью Божьей обагренный,
Слезами мужей могучих орошенная страна.
Жены их не могут плакать – слезы голод иссушает,
И, склонясь над колыбелью умирающих детей,
Слышат скрип дверей и видят – жадно большевик взирает…
Нá сердце легко им от смертей.
Знают правду жены русских – их мужья склонили выи
И за мерзостных китайцев молят Господа-Христа.
Знаю правду о «свободе», воцарившейся в России, –
Немец золотом сковал ей руки, ноги и уста.
Зов России вам не слышен? Слышьте: лает, завывая,
Желтый пес, ведомый немцем, что терзает нам тела,
Желтый пес, что рвет младенцев посреди неурожая,
Воет посреди холерой истребленного села.
Стали к вольности глухи вы, сердцем к истине суровы,
Или золотом немецким взор ваш погружен во тьму?
Люди Англии далекой, донесите правды слово:
«Если умерла Россия, ваши жертвы ни к чему».
Бились вы с адом за правду, вы гуннскую гнали беду, –
Будете ли с Лениным-лгуном?
Вы одолели ад – теперь Россия в аду.
Торопитесь нас спасти – иль мы умрем!
Gilbert Frankau (1884 – 1952)
Russia
(26th July 1919)
You who heard when Belgium called, who foiled the Beasts in Gray,
Won’t you hearken to another cry?
You we saved one pang of Hell: all Hell is ours to-day.
Come over, now, and help us — or we die!
You, who know but freedom: you, who boast your million dead —
“Happy dead who died for freedom” — think you that your dead can sleep,
Knowing all they died for dying, in one land for which Christ bled.
This land of ours — where only strong men weep.
For they cannot weep — our women: thirst and hunger dry the tear.
They are crouching by the cradles, where the shrunken kiddies lie —
And the creaking doors swing open — and the Red Guards peep and leer —
And our women are so glad their kiddies die.
These know truth — our Russian women — who have seen their strong men pray,
Pray with tears, and pray to Christ, for Chinese offal in the street.
These know truth of Russia’s “freedom”, know how Russia stands to-day,
Gyves of gold, Hun gold, on neck and hands and feet.
Can't you hear our Russia moaning, “Freedom! Freedom!”; hear the growl
Of the yellow dogs, Hun-hounded, as they drag their victims down —
Yellow dogs that tear the dead babes in the stricken fields, and howl
For the dying in the cholera-stricken town?
Have your ears grown deaf to freedom? Have your hearts grown hard to truth?
Has the gold, Hun gold, bought bondage for your weary war-worn eyes.
Is there none in far-off England dares to tell English men the truth: —
That your dead have died in vain, if Russia dies.
You who fought through Hell for truth against the Beasts in Gray,
Will you hearken to a Lenin’s lie?
All that Hell you battled down is Russia's Hell to-day.
By the blood of Christ, come over — or we die.
Post #534
617
Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay
***
«Я философию исследую толково,
Затем освою то, что нужно знать врачу,
В юриспруденции все знанья получу,
Чтоб овладеть затем наукой богослова;
Играть и танцевать желаю образцово,
И кистью, и мечом я овладеть хочу…»
Так думал я – мол, все искусства изучу –
Когда в чужой предел стремился из родного…
Желанья, вы смешны! Свершил я сей поход,
Прибавилось мне в нем лишь горя и забот,
Дни юности моей в исканьях оскудели.
И так же мореход, что ищет ценный клад,
Измучась в плаваньях, уже тому и рад,
Что наловить сумел селедки еле-еле.
Je me ferai savant en la philosophie,
En la mathématique et médecine aussi :
Je me ferai légiste, et d'un plus haut souci
Apprendrai les secrets de la théologie :
Du luth et du pinceau j'ébatterai ma vie,
De l'escrime et du bal. Je discourais ainsi,
Et me vantais en moi d'apprendre tout ceci,
Quand je changeai la France au séjour d'Italie.
O beaux discours humains ! Je suis venu si loin,
Pour m'enrichir d'ennui, de vieillesse et de soin,
Et perdre en voyageant le meilleur de mon âge.
Ainsi le marinier souvent pour tout trésor
Rapporte des harengs en lieu de lingots d'or,
Ayant fait, comme moi, un malheureux voyage.
Joachim du Bellay
***
«Я философию исследую толково,
Затем освою то, что нужно знать врачу,
В юриспруденции все знанья получу,
Чтоб овладеть затем наукой богослова;
Играть и танцевать желаю образцово,
И кистью, и мечом я овладеть хочу…»
Так думал я – мол, все искусства изучу –
Когда в чужой предел стремился из родного…
Желанья, вы смешны! Свершил я сей поход,
Прибавилось мне в нем лишь горя и забот,
Дни юности моей в исканьях оскудели.
И так же мореход, что ищет ценный клад,
Измучась в плаваньях, уже тому и рад,
Что наловить сумел селедки еле-еле.
Je me ferai savant en la philosophie,
En la mathématique et médecine aussi :
Je me ferai légiste, et d'un plus haut souci
Apprendrai les secrets de la théologie :
Du luth et du pinceau j'ébatterai ma vie,
De l'escrime et du bal. Je discourais ainsi,
Et me vantais en moi d'apprendre tout ceci,
Quand je changeai la France au séjour d'Italie.
O beaux discours humains ! Je suis venu si loin,
Pour m'enrichir d'ennui, de vieillesse et de soin,
Et perdre en voyageant le meilleur de mon âge.
Ainsi le marinier souvent pour tout trésor
Rapporte des harengs en lieu de lingots d'or,
Ayant fait, comme moi, un malheureux voyage.
Post #533
633
Граф Эрик Стенбок (1860 – 1895)
Сложено в Исаакиевском соборе в Санкт-Петербурге
Он словно в вóлнах музыки плывет,
Столь благостный, но полный тайной боли;
Но снова разыскать не тяжело ли
Единый звук среди дрожащих нот?
Лампад текучий пламень жадно пьет
Сего напева нежное раздолье –
Но вспомянуть его не хватит воли,
Лишь попусту жизнь целая пройдет.
В нем сострадание и снисхожденье,
В нем утешенье бедам и слезам,
В нем утоление любой печали
Для тех, кто часто горести встречали,
Давно забытых радостей бальзам
И скованной души освобожденье.
Count Eric Stenbock (1860 – 1895)
Composed in St. Isaac’s Cathedral, St. Petersburg
On waves of music borne it seems to float
So tender sweet, so fraught with inner pain,
And far too exquisite to hear again
Above the quivering chords that single note, —
The tremulous fires of the lamp-light gloat
On the exceeding sweetness of that strain —
Thou mightest spend a lifetime all in vain
In striving to recall it, yet recall it not.
Therein are mingled mercy, pity, peace,
Tears wiped away and sorrow comforted,
Bearing sweet solace and a short relief
To those, that are acquainted well with grief,
Reviving for a time joys long since dead,
And granting to the fettered soul release.
Сложено в Исаакиевском соборе в Санкт-Петербурге
Он словно в вóлнах музыки плывет,
Столь благостный, но полный тайной боли;
Но снова разыскать не тяжело ли
Единый звук среди дрожащих нот?
Лампад текучий пламень жадно пьет
Сего напева нежное раздолье –
Но вспомянуть его не хватит воли,
Лишь попусту жизнь целая пройдет.
В нем сострадание и снисхожденье,
В нем утешенье бедам и слезам,
В нем утоление любой печали
Для тех, кто часто горести встречали,
Давно забытых радостей бальзам
И скованной души освобожденье.
Count Eric Stenbock (1860 – 1895)
Composed in St. Isaac’s Cathedral, St. Petersburg
On waves of music borne it seems to float
So tender sweet, so fraught with inner pain,
And far too exquisite to hear again
Above the quivering chords that single note, —
The tremulous fires of the lamp-light gloat
On the exceeding sweetness of that strain —
Thou mightest spend a lifetime all in vain
In striving to recall it, yet recall it not.
Therein are mingled mercy, pity, peace,
Tears wiped away and sorrow comforted,
Bearing sweet solace and a short relief
To those, that are acquainted well with grief,
Reviving for a time joys long since dead,
And granting to the fettered soul release.
Post #532
609
Уолтер Джеймс Тернер / Walter James Turner (1889 – 1946)
Романтика
Угодил я лет в тринадцать
В край чудесный навсегда –
Чимборасо, Котопахи
Увели меня туда.
Умерли отец и брат мой
И развеялись, как сон, –
Лишь сиял Попокатéпетль,
Светом солнца золочен.
Еле слышал я уроки,
Игры сверстников-ребят –
Чимборасо, Котопахи
Застилали слух и взгляд.
Золотой объятый грезой,
Брел я в школу и домой –
Высился Попокатéпетль
Над булыжной мостовой.
Мальчик смугло-золоченый
Шел со мною в тишине:
Чимборасо, Котопахи
Говорить не дали мне.
Очарованно глядел я:
Всех цветов прекрасней лик…
Светлый мой Попокатéпетль,
То был твой волшебный миг!
Город, люди, экипажи
Расплывались, как во сне.
Чимборасо, Котопахи,
Вы пленили душу мне!
Romance
When I was but thirteen or so
I went into a golden land,
Chimborazo, Cotopaxi
Took me by the hand.
My father died, my brother too,
They passed like fleeting dreams,
I stood where Popocatapetl
In the sunlight gleams.
I dimly heard the master’s voice
And boys far-off at play, —
Chimborazo, Cotopaxi
Had stolen me away.
I walked in a great golden dream
To and fro from school—
Shining Popocatapetl
The dusty streets did rule.
I walked home with a gold dark boy
And never a word I’d say,
Chimborazo, Cotopaxi
Had taken my speech away.
I gazed entranced upon his face
Fairer than any flower—
O shining Popocatapetl
It was thy magic hour:
The houses, people, traffic seemed
Thin fading dreams by day;
Chimborazo, Cotopaxi,
They had stolen my soul away!
Романтика
Угодил я лет в тринадцать
В край чудесный навсегда –
Чимборасо, Котопахи
Увели меня туда.
Умерли отец и брат мой
И развеялись, как сон, –
Лишь сиял Попокатéпетль,
Светом солнца золочен.
Еле слышал я уроки,
Игры сверстников-ребят –
Чимборасо, Котопахи
Застилали слух и взгляд.
Золотой объятый грезой,
Брел я в школу и домой –
Высился Попокатéпетль
Над булыжной мостовой.
Мальчик смугло-золоченый
Шел со мною в тишине:
Чимборасо, Котопахи
Говорить не дали мне.
Очарованно глядел я:
Всех цветов прекрасней лик…
Светлый мой Попокатéпетль,
То был твой волшебный миг!
Город, люди, экипажи
Расплывались, как во сне.
Чимборасо, Котопахи,
Вы пленили душу мне!
Romance
When I was but thirteen or so
I went into a golden land,
Chimborazo, Cotopaxi
Took me by the hand.
My father died, my brother too,
They passed like fleeting dreams,
I stood where Popocatapetl
In the sunlight gleams.
I dimly heard the master’s voice
And boys far-off at play, —
Chimborazo, Cotopaxi
Had stolen me away.
I walked in a great golden dream
To and fro from school—
Shining Popocatapetl
The dusty streets did rule.
I walked home with a gold dark boy
And never a word I’d say,
Chimborazo, Cotopaxi
Had taken my speech away.
I gazed entranced upon his face
Fairer than any flower—
O shining Popocatapetl
It was thy magic hour:
The houses, people, traffic seemed
Thin fading dreams by day;
Chimborazo, Cotopaxi,
They had stolen my soul away!
Post #531
6K
Арсений Несмелов (1889 – 1945)
* * *
Пели добровольцы. Пыльные теплушки
Ринулись на запад в стукоте колес.
С бронзовой платформы выглянули пушки.
Натиск и победа! или – под откос.
Вот и Камышлово. Красных отогнали.
К Екатеринбургу нас помчит заря:
Там наш Император. Мы уже мечтали
Об овобожденьи Русского Царя.
Сократились версты, – меньше перегона
Оставалось мчаться до тебя, Урал.
На его предгорьях, на холмах зеленых
Молодой, успешный бой отгрохотал.
И опять победа. Загоняем туже
Красные отряды в тесное кольцо.
Почему ж нет песен, братья, почему же
У гонца из штаба мертвое лицо?
Почему рыдает седоусый воин?
В каждом сердце – словно всех пожарищ гарь.
В Екатеринбурге, никни головою,
Мучеником умер кроткий Государь.
Замирают речи, замирает слово,
В ужасе бескрайнем поднялись глаза.
Это было, братья, как удар громовый,
Этого удара позабыть нельзя.
Вышел седоусый офицер. Большие
Поднял руки к небу, обратился к нам:
– Да, Царя не стало, но жива Россия,
Родина Россия остается нам.
И к победам новым он призвал солдата,
За хребтом Уральским вздыбилась война.
С каждой годовщиной удаленней дата;
Чем она далече, тем страшней она.
* * *
Пели добровольцы. Пыльные теплушки
Ринулись на запад в стукоте колес.
С бронзовой платформы выглянули пушки.
Натиск и победа! или – под откос.
Вот и Камышлово. Красных отогнали.
К Екатеринбургу нас помчит заря:
Там наш Император. Мы уже мечтали
Об овобожденьи Русского Царя.
Сократились версты, – меньше перегона
Оставалось мчаться до тебя, Урал.
На его предгорьях, на холмах зеленых
Молодой, успешный бой отгрохотал.
И опять победа. Загоняем туже
Красные отряды в тесное кольцо.
Почему ж нет песен, братья, почему же
У гонца из штаба мертвое лицо?
Почему рыдает седоусый воин?
В каждом сердце – словно всех пожарищ гарь.
В Екатеринбурге, никни головою,
Мучеником умер кроткий Государь.
Замирают речи, замирает слово,
В ужасе бескрайнем поднялись глаза.
Это было, братья, как удар громовый,
Этого удара позабыть нельзя.
Вышел седоусый офицер. Большие
Поднял руки к небу, обратился к нам:
– Да, Царя не стало, но жива Россия,
Родина Россия остается нам.
И к победам новым он призвал солдата,
За хребтом Уральским вздыбилась война.
С каждой годовщиной удаленней дата;
Чем она далече, тем страшней она.
Post #530
3.11K
Александр Бром / Alexander Brome (1620 - 1666)
Песнь III. Пастораль. О смерти короля. Сочинено в 1648 г.
Жил в Англии пастух Дамон,
Стада его паслись –
Никто в них не был обделен;
Днесь волки, тигры бродят тут,
Днесь козлища овец гнетут,
Днесь воцарился хитрый лис,
Звучит ягнячий стон.
Всегда лавровый он венок
Носил вокруг чела,
Плащ в белизну его облек;
Пастуший посох он держал
И на свирели он играл –
Теперь их чернь отобрала,
Теперь им вышел срок.
Пастух, в очах твоих слеза –
Глядишь: мучитель твой
Твой скот терзать взялся;
Низвергла ненависть венец,
И честь растоптана вконец;
Нет места посоху с сумой
Там, где пастух – лиса.
SONG III. The Pastoral. On the Kings Death. Written in 1648.
Where Englands Damon us'd to keep,
In peace and awe, his flocks
Who fed, not fed upon, his sheep,
There Wolves and Tygres now do prey,
There Sheep are slain, and Goats do sway,
There raigns the subtle Fox
While the poor Lamkins weep.
The Laurell'd garland which before
Circled his brows about,
The spotless coat which once he wore,
The sheep-hook which he us'd to sway,
And pipe whereon he lov'd to play,
Are seiz'd on by the rout,
And must be us'd no more.
Poor Swain, how thou lament'st to see
Thy flocks o're-rul'd by those
That serve thy Cattle all like thee:
Where hateful vice usurps the Crown,
And Loyalty is trodden down;
Down skrip and sheep-hook goes,
When Foxes Shepherds be.
Песнь III. Пастораль. О смерти короля. Сочинено в 1648 г.
Жил в Англии пастух Дамон,
Стада его паслись –
Никто в них не был обделен;
Днесь волки, тигры бродят тут,
Днесь козлища овец гнетут,
Днесь воцарился хитрый лис,
Звучит ягнячий стон.
Всегда лавровый он венок
Носил вокруг чела,
Плащ в белизну его облек;
Пастуший посох он держал
И на свирели он играл –
Теперь их чернь отобрала,
Теперь им вышел срок.
Пастух, в очах твоих слеза –
Глядишь: мучитель твой
Твой скот терзать взялся;
Низвергла ненависть венец,
И честь растоптана вконец;
Нет места посоху с сумой
Там, где пастух – лиса.
SONG III. The Pastoral. On the Kings Death. Written in 1648.
Where Englands Damon us'd to keep,
In peace and awe, his flocks
Who fed, not fed upon, his sheep,
There Wolves and Tygres now do prey,
There Sheep are slain, and Goats do sway,
There raigns the subtle Fox
While the poor Lamkins weep.
The Laurell'd garland which before
Circled his brows about,
The spotless coat which once he wore,
The sheep-hook which he us'd to sway,
And pipe whereon he lov'd to play,
Are seiz'd on by the rout,
And must be us'd no more.
Poor Swain, how thou lament'st to see
Thy flocks o're-rul'd by those
That serve thy Cattle all like thee:
Where hateful vice usurps the Crown,
And Loyalty is trodden down;
Down skrip and sheep-hook goes,
When Foxes Shepherds be.
Post #529
599
Лайонел Джонсон / Lionel Johnson (1867 – 1902)
У памятника Карлу I на Чаринг-Кросс
Не счесть небесных красот –
Звезды, мрак и луна;
Изредка ветер вздохнет,
Но всюду царит тишина.
Нет той власти прочней,
Здесь только я и он –
Печальнейший из королей,
Он был венца лишен.
Путь во дворец держа,
Смел он и сановит;
Нет сброда и мятежа –
Только ветер шумит.
Исчез королевский двор;
Но шлет ему свой привет
Звезд недвижимый хор,
Звезд блуждающих свет.
Скачет он, скачет один,
Наш король роковой,
Ночи он господин,
Царствует он над тьмой.
В чем же виднее рок –
В звездах или в глазах?
В чем же силы залог –
В челе или в небесах?
Сердце терзает боль,
Эта боль тяжела –
Только хранит король
Строгий покой чела.
В жизни он побежден,
Но стяжал торжество:
Он красотой искуплен,
Вечность спасла его.
Жизни бездарной позор?
Нет, коли смерть велика.
Был отменен приговор?
Да, упразднен на века.
Под пологом звезд роковых
Хранит он молчанья вид;
Мертвый король живых
В лондонский мрак глядит.
В вечной потребе мирской
Гибнет наш дух без сил –
А он был святым душой,
Он искусства любил.
Ты, одолевший беду, –
Пошли благодать свою!..
Дорогой ночной иду,
Скорбный твой лик люблю.
Город во тьме исчез,
Смолкнул суетный крик,
А в глубинах небес
Замысел вечный возник.
By the Statue of King Charles at Charing Cross
Sombre and rich, the skies;
Great glooms, and starry plains.
Gently the night wind sighs;
Else a vast silence reigns.
The splendid silence clings
Around me: and around
The saddest of all kings
Crowned, and again discrowned.
Comely and calm, he rides
Hard by his own Whitehall:
Only the night wind glides:
No crowds, nor rebels, brawl.
Gone, too, his Court; and yet,
The stars his courtiers are:
Stars in their stations set;
And every wandering star.
Alone he rides, alone,
The fair and fatal king:
Dark night is all his own,
That strange and solemn thing.
Which are more full of fate:
The stars; or those sad eyes?
Which are more still and great:
Those brows; or the dark skies?
Although his whole heart yearn
In passionate tragedy:
Never was face so stern
With sweet austerity.
Vanquished in life, his death
By beauty made amends:
The passing of his breath
Won his defeated ends.
Brief life and hapless? Nay:
Through death, life grew sublime.
Speak after sentence? Yea:
And to the end of time.
Armoured he rides, his head
Bare to the stars of doom:
He triumphs now, the dead,
Beholding London's gloom.
Our wearier spirit faints,
Vexed in the world's employ:
His soul was of the saints;
And art to him was joy.
King, tried in fires of woe!
Men hunger for thy grace:
And through the night I go,
Loving thy mournful face.
Yet when the city sleeps;
When all the cries are still:
The stars and heavenly deeps
Work out a perfect will.
У памятника Карлу I на Чаринг-Кросс
Не счесть небесных красот –
Звезды, мрак и луна;
Изредка ветер вздохнет,
Но всюду царит тишина.
Нет той власти прочней,
Здесь только я и он –
Печальнейший из королей,
Он был венца лишен.
Путь во дворец держа,
Смел он и сановит;
Нет сброда и мятежа –
Только ветер шумит.
Исчез королевский двор;
Но шлет ему свой привет
Звезд недвижимый хор,
Звезд блуждающих свет.
Скачет он, скачет один,
Наш король роковой,
Ночи он господин,
Царствует он над тьмой.
В чем же виднее рок –
В звездах или в глазах?
В чем же силы залог –
В челе или в небесах?
Сердце терзает боль,
Эта боль тяжела –
Только хранит король
Строгий покой чела.
В жизни он побежден,
Но стяжал торжество:
Он красотой искуплен,
Вечность спасла его.
Жизни бездарной позор?
Нет, коли смерть велика.
Был отменен приговор?
Да, упразднен на века.
Под пологом звезд роковых
Хранит он молчанья вид;
Мертвый король живых
В лондонский мрак глядит.
В вечной потребе мирской
Гибнет наш дух без сил –
А он был святым душой,
Он искусства любил.
Ты, одолевший беду, –
Пошли благодать свою!..
Дорогой ночной иду,
Скорбный твой лик люблю.
Город во тьме исчез,
Смолкнул суетный крик,
А в глубинах небес
Замысел вечный возник.
By the Statue of King Charles at Charing Cross
Sombre and rich, the skies;
Great glooms, and starry plains.
Gently the night wind sighs;
Else a vast silence reigns.
The splendid silence clings
Around me: and around
The saddest of all kings
Crowned, and again discrowned.
Comely and calm, he rides
Hard by his own Whitehall:
Only the night wind glides:
No crowds, nor rebels, brawl.
Gone, too, his Court; and yet,
The stars his courtiers are:
Stars in their stations set;
And every wandering star.
Alone he rides, alone,
The fair and fatal king:
Dark night is all his own,
That strange and solemn thing.
Which are more full of fate:
The stars; or those sad eyes?
Which are more still and great:
Those brows; or the dark skies?
Although his whole heart yearn
In passionate tragedy:
Never was face so stern
With sweet austerity.
Vanquished in life, his death
By beauty made amends:
The passing of his breath
Won his defeated ends.
Brief life and hapless? Nay:
Through death, life grew sublime.
Speak after sentence? Yea:
And to the end of time.
Armoured he rides, his head
Bare to the stars of doom:
He triumphs now, the dead,
Beholding London's gloom.
Our wearier spirit faints,
Vexed in the world's employ:
His soul was of the saints;
And art to him was joy.
King, tried in fires of woe!
Men hunger for thy grace:
And through the night I go,
Loving thy mournful face.
Yet when the city sleeps;
When all the cries are still:
The stars and heavenly deeps
Work out a perfect will.
Post #528
538
Шарль Леконт де Лиль (1818 – 1894)
Charles Leconte de Lisle
Балаганщики
Как зверя жалкого на солнцепек бросая,
Что на цепи своей в мучениях скулит,
Кто хочет, пусть душе израненной велит
Бродить по мостовой с тобою, чернь тупая!
Мечтая, что он смех иль жалость возбудит,
В бессмысленных глазах сиянье разжигая,
Кто хочет, обнажись, сорви одежды рая,
Что укрывают страсть и данный свыше стыд!
Я в гордости немой, в могиле неприметной
Скорее в черноте исчезну беспредметной,
Но не продам тебе ни свой восторг, ни боль.
Я не подставлю жизнь чужим глазам и слухам,
Не стану я плясать на ярмарке – уволь!
Не уподоблюсь я шутам твоим и шлюхам.
Les Montreurs
Tel qu’un morne animal, meurtri, plein de poussière,
La chaîne au cou, hurlant au chaud soleil d’été,
Promène qui voudra son cœur ensanglanté
Sur ton pavé cynique, ô plèbe carnassière !
Pour mettre un feu stérile en ton œil hébété,
Pour mendier ton rire ou ta pitié grossière,
Déchire qui voudra la robe de lumière
De la pudeur divine et de la volupté.
Dans mon orgueil muet, dans ma tombe sans gloire,
Dussé-je m’engloutir pour l’éternité noire,
Je ne te vendrai pas mon ivresse ou mon mal,
Je ne livrerai pas ma vie à tes huées,
Je ne danserai pas sur ton tréteau banal
Avec tes histrions et tes prostituées.
Charles Leconte de Lisle
Балаганщики
Как зверя жалкого на солнцепек бросая,
Что на цепи своей в мучениях скулит,
Кто хочет, пусть душе израненной велит
Бродить по мостовой с тобою, чернь тупая!
Мечтая, что он смех иль жалость возбудит,
В бессмысленных глазах сиянье разжигая,
Кто хочет, обнажись, сорви одежды рая,
Что укрывают страсть и данный свыше стыд!
Я в гордости немой, в могиле неприметной
Скорее в черноте исчезну беспредметной,
Но не продам тебе ни свой восторг, ни боль.
Я не подставлю жизнь чужим глазам и слухам,
Не стану я плясать на ярмарке – уволь!
Не уподоблюсь я шутам твоим и шлюхам.
Les Montreurs
Tel qu’un morne animal, meurtri, plein de poussière,
La chaîne au cou, hurlant au chaud soleil d’été,
Promène qui voudra son cœur ensanglanté
Sur ton pavé cynique, ô plèbe carnassière !
Pour mettre un feu stérile en ton œil hébété,
Pour mendier ton rire ou ta pitié grossière,
Déchire qui voudra la robe de lumière
De la pudeur divine et de la volupté.
Dans mon orgueil muet, dans ma tombe sans gloire,
Dussé-je m’engloutir pour l’éternité noire,
Je ne te vendrai pas mon ivresse ou mon mal,
Je ne livrerai pas ma vie à tes huées,
Je ne danserai pas sur ton tréteau banal
Avec tes histrions et tes prostituées.
Post #527
600
Антуан (Марк-Антуан-Жерар) де Сент-Аман (1594 – 1661)
Marc-Antoine-Gérard de Saint-Amant
Римское лето
Что за нежданный жар над городом горит?
Мы в пояс Тропика попали безысходно,
Иль Фаэтону вслед возница сумасбродный
Сияющих коней над головами мчит?
В жару покров земли морщинами изрыт,
Ей в этом климате не дышится свободно,
И поле римское – теперь песок безводный,
Не веют здесь ветра, он влагой не омыт.
Под взглядом яростным жары каникулярной
Как Геркулеса, Тибр спалит огонь пожарный
В иссушенной тени, где вянут тростники.
Он – бог, но все равно исход найдет печальный:
Родной ему сосуд, начало сей реки,
Вдруг станет урною для праха погребальной.
Каникулярный – зд.: относящийся к периоду наибольшей летней жары (22 июля – 23 августа). В Древнем Риме он совпадал с началом утренней видимости Сириуса (называвшегося Canicula – «собачка») и считался временем летнего отдыха (откуда и современное значение слова «каникулы»).
Как Геркулеса, Тибр спалит огонь пожарный… – Геракл, по наиболее распространенному преданию, погиб, бросившись в огонь.
L’ESTÉ DE ROME
Quelle estrange chaleur nous vient icy brusler ?
Sommes-nous transportez sous la zone torride,
Ou quelque autre imprudent a-t’il lasché la bride
Aux lumineux chevaux qu’on voit estinceler ?
La terre, en ce climat, contrainte à pantheler,
Sous l’ardeur des rayons s’entre-fend et se ride ;
Et tout le champ romain n’est plus qu’un sable aride
D’où nulle fresche humeur ne se peut exhaler.
Les furieux regards de l’aspre canicule
Forcent mesme le Tybre à perir comme Hercule,
Dessous l’ombrage sec des joncs et des roseaux.
Sa qualité de dieu ne l’en sçauroit deffendre,
Et le vase natal d’où s’écoulent ses eaux,
Sera l’urne funeste où l’on mettra sa cendre.
Marc-Antoine-Gérard de Saint-Amant
Римское лето
Что за нежданный жар над городом горит?
Мы в пояс Тропика попали безысходно,
Иль Фаэтону вслед возница сумасбродный
Сияющих коней над головами мчит?
В жару покров земли морщинами изрыт,
Ей в этом климате не дышится свободно,
И поле римское – теперь песок безводный,
Не веют здесь ветра, он влагой не омыт.
Под взглядом яростным жары каникулярной
Как Геркулеса, Тибр спалит огонь пожарный
В иссушенной тени, где вянут тростники.
Он – бог, но все равно исход найдет печальный:
Родной ему сосуд, начало сей реки,
Вдруг станет урною для праха погребальной.
Каникулярный – зд.: относящийся к периоду наибольшей летней жары (22 июля – 23 августа). В Древнем Риме он совпадал с началом утренней видимости Сириуса (называвшегося Canicula – «собачка») и считался временем летнего отдыха (откуда и современное значение слова «каникулы»).
Как Геркулеса, Тибр спалит огонь пожарный… – Геракл, по наиболее распространенному преданию, погиб, бросившись в огонь.
L’ESTÉ DE ROME
Quelle estrange chaleur nous vient icy brusler ?
Sommes-nous transportez sous la zone torride,
Ou quelque autre imprudent a-t’il lasché la bride
Aux lumineux chevaux qu’on voit estinceler ?
La terre, en ce climat, contrainte à pantheler,
Sous l’ardeur des rayons s’entre-fend et se ride ;
Et tout le champ romain n’est plus qu’un sable aride
D’où nulle fresche humeur ne se peut exhaler.
Les furieux regards de l’aspre canicule
Forcent mesme le Tybre à perir comme Hercule,
Dessous l’ombrage sec des joncs et des roseaux.
Sa qualité de dieu ne l’en sçauroit deffendre,
Et le vase natal d’où s’écoulent ses eaux,
Sera l’urne funeste où l’on mettra sa cendre.
Post #526
567
Сергей Сулин (1873, Новочеркасск – 1943, Бургас).
Из неизданного сб. стихов «Балканы» (1941). РГАЛИ, ф. 2273, оп. 1, ед. хр. 1.
Публикуется впервые.
***
Современные устои разрушая,
Дико мчится жизни Суета,
И, дорогу силе уступая,
В глубь времен уходит Красота.
Пали пышные монархии Востока,
Византия, Греция и Рим,
Но, проникнув в культы их глубоко,
Память их до гроба мы храним.
Дороги нам Рыцарства идеи,
Глаз ласкает век де Помпадур,
Люб и барин русский самодур,
И усадьб заглохшие аллеи…
Каждому нам дорого родное –
Наш старинный, дедовский уклад.
Было же оно еще живое
Так немного лет тому назад!..
Но гремящей, бурной колесницей
В урагане мчится Суета, –
И под ней разбитой черепицей
Утонула в прахе Красота.
Из неизданного сб. стихов «Балканы» (1941). РГАЛИ, ф. 2273, оп. 1, ед. хр. 1.
Публикуется впервые.
***
Современные устои разрушая,
Дико мчится жизни Суета,
И, дорогу силе уступая,
В глубь времен уходит Красота.
Пали пышные монархии Востока,
Византия, Греция и Рим,
Но, проникнув в культы их глубоко,
Память их до гроба мы храним.
Дороги нам Рыцарства идеи,
Глаз ласкает век де Помпадур,
Люб и барин русский самодур,
И усадьб заглохшие аллеи…
Каждому нам дорого родное –
Наш старинный, дедовский уклад.
Было же оно еще живое
Так немного лет тому назад!..
Но гремящей, бурной колесницей
В урагане мчится Суета, –
И под ней разбитой черепицей
Утонула в прахе Красота.