Лайонел Джонсон / Lionel Johnson (1867 – 1902)

У памятника Карлу I на Чаринг-Кросс

Не счесть небесных красот –
Звезды, мрак и луна;
Изредка ветер вздохнет,
Но всюду царит тишина.

Нет той власти прочней,
Здесь только я и он –
Печальнейший из королей,
Он был венца лишен.

Путь во дворец держа,
Смел он и сановит;
Нет сброда и мятежа –
Только ветер шумит.

Исчез королевский двор;
Но шлет ему свой привет
Звезд недвижимый хор,
Звезд блуждающих свет.

Скачет он, скачет один,
Наш король роковой,
Ночи он господин,
Царствует он над тьмой.

В чем же виднее рок –
В звездах или в глазах?
В чем же силы залог –
В челе или в небесах?

Сердце терзает боль,
Эта боль тяжела –
Только хранит король
Строгий покой чела.

В жизни он побежден,
Но стяжал торжество:
Он красотой искуплен,
Вечность спасла его.

Жизни бездарной позор?
Нет, коли смерть велика.
Был отменен приговор?
Да, упразднен на века.

Под пологом звезд роковых
Хранит он молчанья вид;
Мертвый король живых
В лондонский мрак глядит.

В вечной потребе мирской
Гибнет наш дух без сил –
А он был святым душой,
Он искусства любил.

Ты, одолевший беду, –
Пошли благодать свою!..
Дорогой ночной иду,
Скорбный твой лик люблю.

Город во тьме исчез,
Смолкнул суетный крик,
А в глубинах небес
Замысел вечный возник.

By the Statue of King Charles at Charing Cross

Sombre and rich, the skies;
Great glooms, and starry plains.
Gently the night wind sighs;
Else a vast silence reigns.

The splendid silence clings
Around me: and around
The saddest of all kings
Crowned, and again discrowned.

Comely and calm, he rides
Hard by his own Whitehall:
Only the night wind glides:
No crowds, nor rebels, brawl.

Gone, too, his Court; and yet,
The stars his courtiers are:
Stars in their stations set;
And every wandering star.

Alone he rides, alone,
The fair and fatal king:
Dark night is all his own,
That strange and solemn thing.

Which are more full of fate:
The stars; or those sad eyes?
Which are more still and great:
Those brows; or the dark skies?

Although his whole heart yearn
In passionate tragedy:
Never was face so stern
With sweet austerity.

Vanquished in life, his death
By beauty made amends:
The passing of his breath
Won his defeated ends.

Brief life and hapless? Nay:
Through death, life grew sublime.
Speak after sentence? Yea:
And to the end of time.

Armoured he rides, his head
Bare to the stars of doom:
He triumphs now, the dead,
Beholding London's gloom.

Our wearier spirit faints,
Vexed in the world's employ:
His soul was of the saints;
And art to him was joy.

King, tried in fires of woe!
Men hunger for thy grace:
And through the night I go,
Loving thy mournful face.

Yet when the city sleeps;
When all the cries are still:
The stars and heavenly deeps
Work out a perfect will.