Гиперборейские сонеты

МИРОВИЧ, 1764

Я вижу сны — там хаты у Днепра,
Треск перезрелой дыни у баштана,
И поцелуй смеющейся коханой,
И сундуки нехитрого добра.

А может — горы злата и сребра,
Глас трубный, вопли злобы окаянной,
Отверженное имя Иоанна —
Соперника венчанного Петра.

Меня вконец замучил сон вчерашний,
Я вижу — принц томится в черной башне,
По предреченью звезд он заточен...

Пора! Часы настали роковые,
Признай царя законного, Россия,
Иначе — и взаправду жизнь есть сон.

Жан де Ла Жессе (ок. 1550 – ок. 1600)
Jean de La Gessée (Jessée)

Сонет без рифм

Никто, никто не сможет избежать
Вертепа, где укрылась матерь Парок.
Смерть, беспристрастна, также вслед за нами,
Подобно тени, рыщет по пятам.

А Время, что неудержимо мчит,
Обманывает тщетные надежды,
Лук натянувши, из него, как стрелы,
Вослед ночам шлет жизни нашей дни.

И бесконечно стрелы улетают,
И бесконечно в этом повторенье
Теряем годы мы – и не вернем.

Так соблюдем же души от потери:
Коль смерть есть принадлежность нашей жизни,
Кто славно жил, тот доблестно умрет.

Матерь Парок – Никта, дочь Хаоса, богиня ночной тьмы; ее обиталище помещалось в Тартаре.

Sonnet sans rimes

Il faut, il faut que chacun voie un jour
L’antre habité de la mère des Parques,
L’égale Mort aussi bien nous talonne,
Et comme un ombre en cheminant nous suit.

Le temps qui vole et retrace son cours ,
Trompant, foulant nos faibles espérances,
Bande son arc qui tire sans relâche
Nos jours suivant les renaissantes nuits.

Ainsi sans fin ses flèches empennées,
Ainsi sans fin ses prises et reprises
Perdent nous sans qui ne reviennent plus.

Avisons donс à ne perdre nos âmes:
Car tout ainsi qu’un beau trépas est vie,
Bien peut mourir quicoconque a bien vécu.

Эсташ Дешан (ок. 1340 – 1404/05)
Eustache Deschamps

Баллада о признаках смерти

Совсем согнулся я в дугу,
Своих волос от облысенья
Уже я не уберегу,
В больной груди - сердцебиенье,
От сопельного наводненья
Страдает каждая ноздря,
Я глух почище глухаря,
Меня колотит так и сяк,
Нейду я без поводыря;
Все это - смерти верный знак.

Я презираю мелюзгу -
Я стар; без совести зазренья
Я век былой хвалить могу
И новые бесчестить мненья;
Сплошное я терплю мученье,
На игры юности смотря;
Брюзжать люблю я втихаря,
Я молодежи главный враг -
У нас не утихает пря.
Все это - смерти верный знак.

Я будто пережил цингу -
В зубах и шаткость, и гниенье,
Я сух, как сено на лугу,
Я тощ - мне трудно прокормленье,
Одно от голода спасенье -
Дают лекарства лекаря;
И, вечный пост теперь творя,
Не высыпаюсь я никак,
Во сне все время что-то жря;
Все это - смерти верный знак.

Принц! Шесть десятков, говоря
По правде, прожил я не зря;
Поверьте, старость - не пустяк;
Меня все, злобою горя,
Хотят уж сплавить за моря;
Все это смерти верный знак.

Ballade des signes de la mort

Je deviens courbé et bossu,
J'oy tresdur, ma vie décline,                                           
Je perds mes cheveux par dessus,
Je flue en chacune narine,
J'ai grande douleur en la poitrine,
Mes membres sens ja tous trembler,
Je suis treshatis à parler,                                                
Impatient, Dédain me mord,
Sans conduit ne sais mès aller:                                        
Ce sont les signes de la mort.

Convoiteux suis, blanc et chenu,
Eschars, courrouceux; j'adevine                                 
Ce qui n'est pas, et loue plus
Le temps passé que la doctrine
Du temps présent; mon corps se mine;
Je vois envis rire et jouer,                                              
J'ai grand plaisir a grommeler,
Car le temps passé me remord;
Toujours veux jeunesse blâmer:
Ce sont les signes de la mort.

Mes dents sont longues, faibles, aiguës,
Jaunes, flairant comme santin;
Tout mon corps est froid devenu,
Maigre et sec; par médecine
Vivre me faut; chair ne cuisine
Ne puis qu'à grande peine avaler,
Des jeûnes me faut baler,                                              
Mon corps tondis sommeille ou dort,                            
Et ne veux que boire et humer:
Ce sont les signes de la mort.

Prince, encor veux ci adjouster                                    
Soixante ans, pour mieux confirmer
Ma vieillesse qui me nuit fort,
Quand ceux qui me doivent aimer
Me souhaitent ja outre mer:
Ce sont les signes de la mort.

СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ, 1921

Я враг нечестью, идолам и сквернам,
Не прятался я в замковых стенах —
Достойно нес доспех на раменах,
Грозя драконам, гидрам и вивернам.

Создателю я был слугою верным,
И в будущих, далеких временах
Акафист сложит обо мне монах,
Простой народ прославит по тавернам.

Но днесь поднялся лютый супостат,
И на земле святых разверзся ад;
Доспех пробит, меч сломлен, щит расколот.

За то, что я не сдамся никогда,
Меня сжигает алая звезда,
Увечит серп и раздробляет молот.

Жан-Батист Шассинье (ок. 1571 – 1635)
Jean-Baptiste Chassignet

Для рыб чешуйчатых нет края лучше вод,
И любит дикий зверь густой чащобы тени,
Оврагам и лесам отдаст он предпочтенье,
А птицам радостно парить среди высот;

Болтливого сверчка трава к себе влечет
И веселит его весеннее цветенье;
Тьму влажную пещер, развалин запустенье
Любезной родиной зовет змеиный род;

Так вся земная тварь любимою считает
Страну, где родилась, где ныне обитает,
И с радостью живет в отечестве своем.

Но человек, с иным творением несхожий,
Растенье, что взросло на небе волей Божьей, –
Изгнанье полюбил, забыв про отчий дом.

Les poissons escaillez aiment les moites eaus,
Les fleuves et les lacs : les animaus sauvages
Aiment les bois touffus, les creus et les boccages.
Et l'air dous et serain est aimé des oiseaus :

Les grillons babillars aiment l'email des preaus
S'esgayant au Printems parmi le verd herbage,
Les lesars et serpens envenimez de rage
Aiment des murs rompus les humides caveaus.

Bref naturellement chacun aime et desire
Le lieu originel d'où sa naissance il tire
Auquel mesmes il doit resider longuement :

L'homme seul derivant comme plante divine
Du ciel spirituel sa feconde origine,
Prefère à sa patrie un long bannissement.

Джордж Гаскойн (ок. 1533 – 1577)
George Gascoigne

Сонет, сочиненный в похвалу смуглолицей красавице

Прелестниц расточительная нить
Роскошеством пленяет взор и дух.
Паук так может хитростью пленить,
Бесплатно в сеть заманивая мух.
Парчовых платьев пышный плеск и пыл,
В очах чудесных вкрадчивая речь,
Излишества румян или белил –
Наживки, чтоб любовника завлечь.
Но только пошатнется в деснах зуб,
Едва лишь седина блеснет в брови –
Пойму я, как я в юности был глуп,
Искав путей сквозь лабиринт любви.
И потому метаний больше нет –
Я выберу один лишь смуглый цвет.

A Sonnet Written in the Praise of the Brown Beauty

The thriftless thread which pampered beauty spins,
In thraldom binds the foolish gazing eyes:
As cruell spiders with their crafty gins,
In worthless webs do snare the simple flies.
The garments gay, the glittering golden gite,
The tysing talk which flows from Pallas pools:
The painted pale, the (too much) red made white,
Are smiling baytes to fish for loving foole.
But lo, when eld in toothless mouth appears,
And hoary hairs instead of beauties blaze:
Then had I wist, doth teach repenting years,
The tickle track of craftie Cupid's maze.
Twixt fair and foul therefore, twixt great and small,
A lovely nutbrown face is best of all.

БУРСАК, 1660

Лойола, Аристотель, Цицерон,
Фома Аквинский, Скалигер, Гораций,
Уже и голова, и афедрон
Болят от чтений и от декламаций!

Но знают вас средь политичных наций,
И как же мне, коль буду не учен,
Глаголом защищать Христов закон
От римских вымыслов и профанаций?

Зубрежкою молитв и Энеид
Схизматика взрастил иезуит,
Идущего к своей заветной цели.

Мой замысел — скорей оставить
Речь,
Сбежать в Москву и унию совлечь…
Ну а пока, пока — lætentur cæli!

Жоашен дю Белле (1522 – 1560)
Joachim du Bellay

CXIV

Злосчастна та страна три и четыре краты,
Где смотрит государь лишь через взор чужой,
Доверившись другим, слепоглухонемой
К страданьям подданных, надменностью объятый!

Господь, правители упрятаны в палаты,
Как будто бы в футляр; вкушая там покой,
Живут, дабы не жить такою же тоской,
Что их народ, войной раздавленный и смятый.

Как детям, скучно им без пушек и полков,
Труб, барабанщиков, флейтистов и флажков;
Хотят, чтоб поскорей пришли к ним вражьи строи.

В минувшие века всего им ближе тот,
Кто волны пламени зрел с башенных высот
И, чтоб себя развлечь, пел о пожаре Трои.

Ô trois et quatre fois malheureuse la terre
Dont le prince ne voit que par les yeux d'autrui,
N'entend que par ceux-là qui répondent pour lui,
Aveugle, sourd et muet plus que n'est une pierre !

Tels sont ceux-là, Seigneur, qu'aujourd'hui l'on resserre
Oisifs dedans leur chambre, ainsi qu'en un étui,
Pour durer plus longtemps, et ne sentir l'ennui
Que sent leur pauvre peuple accablé de la guerre.

Ils se paissent enfants de trompes et canons,
De fifres, de tambours, d'enseignes, gonfanons,
Et de voir leur province aux ennemis en proie.

Tel était celui-là, qui du haut d'une tour,
Regardant ondoyer la flamme tout autour,
Pour se donner plaisir chantait le feu de Troie.

Гийом Кольте (1598 – 1659)

Сирены Фонтенбло

Я обретаюсь днесь в роскошнейшей пустыне,
Где люди – короли, где смертны божества,
Тут скалы и ручьи, деревья и листва,
Отнюдь не сельские тут боги и богини.

Мне звуки музыки врачуют душу ныне
(Разлуку с милою я пережил едва);
Приятны звоны струн, распевные слова,
Но я среди забав попался в плен кручине.

Как мало здесь любви! Как низко можно пасть!
В иных местах пойду искать иную страсть,
Целение искать душе отягощéнной.

Оставить нам пора зловещий сей вертеп
И двор сей уравнять с коварною Сиреной –
Он пеньем сладостен и нравами свиреп.

Guillaume Colletet (1598 – 1659)

Les Seraines de Fontainebleau

Je suis dans un desert pompeux, et magnifique,
Où les dieux sont mortels, où les peuples sont rois,
Où l'on voit des rochers, des fontaines, des bois,
Et des divinités qui n'ont rien de rustique.

Mais quoi que pour flatter le souco qui me pique,
D'être loin de Cloris dont j'adore les loix,
J'oie un concert de luths, j'oie un concert de voix,
Parmi tant de plaisirs je suis melancolique.

J'y vois si peu d'amour, et si peu de bonté,
Que je puis bien ailleurs chercher la volupté,
Et l'adoucissement de ma fatale peine.

Fuyons donc un écueil si traître, et si méchant ;
Et nommons cette cour une lâche seraine,
Puis qu'elle en a l'humeur, aussi bien que le chant.

Жан-Батист Шассинье (ок. 1571 – 1635)

CCXXIII

Ловец алкает клад ценнее серебра;
Но бобр зубами часть заветную хватает
И от себя ее мгновенно отсекает,
И впредь уж не страшна погоня для бобра.

Нам сатана-ловец, извечный враг добра,
Мирские, плотские ловушки расставляет
И душу низменным влеченьям подчиняет,
Порывам алчным, что восстали из нутра.

Не отсечем ли мы пустые помышленья —
Гордыню, алчность, жар греха и вожделенья, —
Чтоб страждущий наш дух от адской тьмы спасти?

Нас гонит сатана, сулит свои обманы,
Кладет слащавый мед в греховные капканы,
Чтоб желчью гибели нас тайно извести.

CCXXIII

Le Castor poursuivi du veneur alteré
S’arrache à belle dent ceste riche partie
Qui de son cors chastré à l’instant departie
Le rend à l’avenir du chasseur asseuré.

Et nous, dez que Sathan, ennemi conjuré,
Et le monde et l’instinct de la chair pervertie,
Espie, aguette, et suit nostre ame assujettie
Aus appetis lascifs du ceur immoderé :

Retrancherons nous point tant de pensers frivoles,
D’orgueil, d’ambitions, de convoitises folles,
Pour sauver de l’Enfer nostre esprit gemissant ?

Tousjours Sathan nous suit et, parmi les delices
De son miel destrempé aus appas de nos vices,
Va le fiel de la mort doucement se glissant.

Жан-Батист Шассинье (ок. 1571 – 1635)

CCCLXXXI

Я странствовать хотел — но путь чрез много лет
Меня привел домой, измучив без пощады;
Я в одиночестве искал себе услады —
Но вскоре мне постыл мой тихий кабинет.

Я в моряки пошел — и в море, среди бед,
То жив, то мертв, я вновь терпел одни досады;
Я думал, пахарем смогу вкусить отрады, —
Но земледельца труд пошел мне лишь во вред.

Не смог я преуспеть в познании наук;
В боях сражался я, не покладая рук, —
Теперь я рад, что срок мой воинский отмерен.

О глупость разума, что чересчур пытлив!
Он падок до всего, зато во всем ленив,
В сомненьях он всегда, ни в чем он не уверен.

Jean-Baptiste Chassignet (1571 – 1635)

CCCLXXXI

J’ay voulu voyager, à la fin le voyage
M’a fait en ma maison mal content retirer ;
En mon estude seul j’ay voulu demeurer,
En fin la solitude a causé mon dommage ;

J’ay voulu naviger, en fin le navigage
Entre vie et trespas m’a fait desesperer ;
J’ay voulu pour plaisir la terre labourer,
En fin j’ay mesprisé l’estat du labourage ;

J’ay voulu pratiquer la science et les ars,
En fin je n’ay rien sceu ; j’ay couru le hasars
Des combas carnaciers, la guerre ore m’offence ;

O imbecillité de l’esprit curieus
Qui, mescontent de tout, de tout est desireus
Et, douteus, n’a de rien parfaite connoissance.

Редьярд Киплинг (1865 - 1936)

МОЛИТВА МИРИАМ КОЭН

Господь! От знанья перемен
Молю нас уберечь.
Нам царский гнев пошли взамен,
Пошли костер и меч!

Не открывай нам мирных дел,
Войну от нас сокрой,
Чтоб грозный ход небесных тел
Не рушил наш покой.

Запри телесные врата
Спасительной тюрьмы,
Чтоб о посмертии мечта
Не мучала умы.

Укрой Свой промысел и путь
От грешной сей земли,
Чтоб чьи-то шепоты ничуть
Смутить нас не могли.

Завесу опусти, Господь,
Завесу опусти,
Чтоб вышний глас, дойдя до нас,
С ума не смог свести.

The Prayer of Miriam Cohen

From the wheel and the drift of Things
Deliver us, Good Lord,
And we will face the wrath of Kings
The faggot and the sword!

Lay not Thy Works before our eyes
Nor vex us with Thy Wars
Lest we should feel the straining skies
O'ertrod by trampling stars.

Hold us secure behind the gates
Of saving flesh and bone,
Lest we should dream what Dream awaits
The soul escaped alone.

Thy Path, Thy Purposes conceal
From our beleaguered realm,
Lest any shattering whisper steal
Upon us and o'erwhelm.

A veil 'twixt us and Thee, Good Lord,
A veil 'twixt us and Thee,
Lest we should hear too clear, too clear,
And unto madness see!

Жан де Ла Жессе (ок. 1550 – ок. 1600)
Jean de La Gessée (Jessée)

К себе самому

Чело потупив, книгу изучаю,
Печален я, усидчив, одинок.
От тяжких дум почти я изнемог,
Жизнь или смерть уже не различаю.

Чем слог трудней, тем меньше я скучаю,
Тем больше знаю, чем длинней урок;
Но думая, как жребий мой жесток,
Я сам себе терзанья отягчаю.

Ах, почему же я – не ловкий плут,
Любовник льстивый иль веселый шут?
Не знал бы я печали и сиротства.

«В почете ложь и в небреженьи честь» –
Вот высшая из тайн, что в свете есть.
Безумный мир! Вселенной сумасбродство!

De soi-même

D’un pâle front, l’œil collé sur le Livre,
Et solitaire, et triste, et studieux,
Ici je pense à mes maux odieux :
Vivant mi-mort, et mourant pour revivre.

Moins je m’êmpetre, et moins suis-je délivre,
Plus je m’instruis, plus je suis curieux :
Et si le sort (ô sort injurieux !)
En tel repos un pire assaut me livre.

Las ! que ne suis-je ou quelque heureux joueur,
Ou gai bouffon, ou fin amadoueur ?
J’échapperais le méchef qui me lie.

Être aujourd’hui plus rusé que discret,
C’est des secrets le souverain secret :
Ô monde fol ! ô mondaine folie !

Джордж Беркли / George Berkeley (1685 – 1753)

О грядущем насаждении искусств и наук в Америке

Оставит Муза вотчину свою,
Где лишь презрение к высокой теме,
И дом себе найдет в ином краю,
Потомство породив в иное время.

И в том краю, где благостный восход
Горит над невозделанною новью,
Природа дружно с творчеством живет,
Все дышит красотою и любовью, –

Там новый век родится золотой,
Расцвет державы и искусства,
Дух, одержимый яростной мечтой,
Тончайший ум, изысканное чувство.

Европа днесь бесплодна и бедна;
Но что она произвела для света,
Огнем небесным одушевлена, –
Вновь воспоют грядущего поэты.

На запад устремлен державы ход;
Уж пронеслось четыре акта драмы,
И пятый нам развязку принесет:
Сын младший Времени – способный самый.

On the prospect of planting arts and learning in America

THE Muse, disgusted at an Age and Clime
Barren of every glorious Theme,
In distant Lands now waits a better Time,
Producing subjects worthy Fame;

In happy climes, where from the genial sun
And virgin earth such scenes ensue,
The force of art by nature seems outdone,
And fancied beauties by the true:

There shall be sung another golden age,
The rise of empire and of arts,
The good and great inspiring epic rage,
The wisest heads and noblest hearts.

Not such as Europe breeds in her decay;
Such as she bred when fresh and young,
When heav'nly flame did animate her clay,
By future poets shall be sung.

Westward the course of empire takes its way;
The four first Acts already past,
A fifth shall close the drama with the day;
Time's noblest offspring is the last.

Сэмюэль Томсон (1766 – 1816)
Samuel Thomson

К ежику

Краса позорна без защиты.
Уильям Брум.

По рощам юноша поэт
Блуждает, оставляя след,
Слагает вирши про предмет
Любовной страсти,
Но у меня напевов нет
По этой части.

В кустах чирикать не смешно ль
Про кудри, что черны как смоль,
Про сердца раненого боль?
По мне – смешно ж!
От сих страстей меня уволь;
Предмет мой – Еж!

О зверь, чья внешность так страшна,
Чья ощетинена спина!
Из копий высится стена –
Заслон могучий,
Ползешь, как в поле борона,
О зверь колючий!

Твоя ближайшая семья,
По слухам, – хряк или свинья,
«А может – черт», добавлю я…
Здесь все неясно,
Но, уверяю, мысль моя
Тут не напрасна.

Тебя зачать лишь дьявол мог,
Уестествивши терн иль дрок,
И ведьма нянчила комок –
Дитя без рожек,
А после черт, смеясь, изрек:
«Ты будешь Ежик!»

Ты, мол, хитер – гласит народ.
Мол, свалится на землю плод –
Игла твоя его несет
Всегда с собой,
Чтоб ты его отправил в рот
Чрез день-другой.

А в это верить нелегко:
Есть слух – сосешь ты молоко
У заблудившей далеко
Худой коровы…
Коль так – гуляешь широко,
Дояр толковый!

Еще есть слух, не обессудь:
Коль еж пересекает путь,
То про удачу, мол, забудь
На целый день…
А я замечу: это муть
И дребедень.

Встречал я ежиков немало
И в вечер, и когда светало,
Когда я брался за орало
Иль шел домой…
Что, мне удача изменяла?
Ни Боже мой!

От суеверий и примет
Душе идет тяжелый вред,
А колдовство – безумный бред
Для голодранцев;
Ни здесь такому веры нет,
Ни у шотландцев!

Что ж, до свиданья, добрый зверь!
Ползи к детенышам теперь
Иль ты не избежишь потерь,
Шипастокожий, –
Сражаться с псом моим, поверь,
Себе дороже!

TO A HEDGE-HOG.
“Unguarded beauty is disgrace.”
BROOME.
While youthful poets, thro’ the grove,
Chaunt saft their canny lays o’ love,
And a’ their skill exert to move
The darling object;
I chuse, as ye may shortly prove,
A rougher subject.
What sairs to bother us in sonnet,
’Bout chin an’ cheek, an’ brow an’ bonnet?
Just chirlin like a widow’d linnet,
Thro’ bushes lurchin;
Love’s stangs are ill to thole, I own it,
But to my hurchin.
Thou grimest far o’ grusome tykes,
Grubbing thy food by thorny dykes,
Gudefaith thou disna want for pikes,
Baith sharp an’ rauckle;
Thou looks (L----d save’s) array’d in spikes,
A creepin heckle!
Some say thou’rt sib kin to the sow,
But sibber to the deil, I trow;
An’ what thy use can be, there’s few
That can explain;
But naithing, as the learn’d allow,
Was made in vain.
Sure Nick begat thee, at the first,
On some auld whin or thorn accurst;
An’ some horn-finger’d harpie nurst
The ugly urchin;
Then Belzie, laughin, like to burst
First ca’d thee Hurchin!
Fok tell how thou, sae far frae daft,
Whar wind fa’n fruit lie scatter’d saft,
Will row thysel’, wi’ cunning craft,
An’ bear awa
Upon thy back, what sairs thee aft
A day or twa.
But whether this account be true,
Is mair than I will here avow;
If that thou stribs the outler cow,
As some assert,
A pretty milkmaid, I allow,
Forsooth thou art.
I’ve heard the superstitious say,
To meet thee on our morning way,
Portends some dire misluck that day —
Some black mischance;
Sic fools, howe’er, are far astray
Frae common sense.
Right monie a hurchin I hae seen,
At early morn, and eke at e’en,
Baith setting off, an’ whan I’ve been
Returning hame;
But Fate, indifferent, I ween,
Was much the same.
How lang will mortals nonsense blether,
And sauls to superstition tether!
For witch-craft, omens, altogether,
Are damn’d hotch-potch mock,
That now obtain sma credit ether
Frae us or Scotch fok.
Now creep awa the way ye came,
And tend your squeakin pups at hame;
Gin Colley should o’erhear the same,
It might be fatal,
For you, wi’ a’ the pikes ye claim,
Wi’ him to battle.

Эрнест д’Эрвильи (1838 – 1911)
Ernest d’Hervilly

The park

Его сиятельство на континенте. — Буки,
В тени которых встарь скрывался Робин Гуд,
Средь парка без листвы стенают и ревут.
Заброшен Blackwood-Castle на попеченье скуки.

Лощеная вода сползает тяжело
Вдоль выскобленного садовником газона —
Ей жажду утолял тогда, во время óно,
С охоты возвратясь, отважный Outlaw.

Для посетителей доступен парк поместья.
— Ах право же, милорд, такой не ждали чести!
— Здесь нету никого — на радость воронью —

Хотя изящен парк от листьев до щебенки;
И Bottom, лопоух, какой-нибудь девчонке
Здесь не ревет слова: «My dear, I love you!»

Outlaw – разбойник (англ.)
Bottom (Основа) – персонаж «Сна в летнюю ночь» В. Шекспира, ткач, заколдованный эльфом Пэком, превратившим его голову в ослиную.
My dear, I love you! – дорогая, я люблю тебя! (англ.)

THE PARK

Sa Seigneurie est sur le continent. — Les hêtres
Sous lesquels Robin-Hood jadis tendit son arc
Mugissent, défeuillés, au fond du noble Park.
Blackwood-Castle est désert ; closes sont les fenêtres.

Rivière de high-life, à travers un gazon
Ratissé sans relâche, eau flegmatique & noire,
Coule à présent la source où s’arrêtait pour boire
Le brave Outlaw chargé de fraîche venaison.

Le domaine est ouvert au public. — Véritable
Faveur, Mylord ! — Pourtant, bien qu’il soit confortable,
Élégant & correct — de la fleur au caillou, —

Les promeneurs jamais n’y troublent les corneilles ;
Nul Bottom de village, aux joyeuses oreilles,
N’y vient se faire dire : O my dear, I love you!

https://t.me/bbbreaking/231777

Жан-Ожье де Гомбо (1576 – 1666)
Jean-Ogier de Gombauld

***
Сей грозный глас, чья мощь никем неизмерима,
Страх и надежда всех – и мертвых, и живых,
Творец из ничего и тел, и душ людских,
Созиждил Словом он сей мир необозримый.

Се глас Всевышнего – былинка невредима,
Но сломлен гордый кедр в раскатах грозовых;
Он хижины щадит, но с башен вековых
Обрушивает в прах великолепье Рима.

Сей полнозвучный гром, божественный сей глас –
Ему гора и лес ответят в тот же час,
Земная тварь его веления приемлет;

Доступен этот глас творению всему,
И даже мертвецы звучанью гласа внемлют.
Он звал тебя, душа, – но ты глуха к нему.

***
La voix qui retentit de l'un à l'autre Pole,
La terreur et l'espoir des vivans et des morts,
Qui du rien sçait tirer les esprits et les corps,
Et qui fit l'Univers, d'une seule parole.

La voix du Souverain, qui les cedres desole,
Cependant que l'espine estale ses tresors ;
Qui contre la cabane espargne ses efforts,
Et reduit à neant l'orgueil du Capitole.

Ce tonnerre esclatant, cette divine voix,
A qui sçavent respondre et les monts, et les bois,
Et qui fait qu'à leur fin toutes choses se rendent,

Que les lieux les plus hauts, que les lieux les plus bas,
Que ceux qui ne sont point, et que les morts entendent,
Mon ame, elle t'appelle, et tu ne l'entens pas.

Если вам показалось, что вы видели автора канала по телевизору, — вам не показалось.

Уже несколько лет он периодически мелькает в программе «Легенды и мифы», у которой в воскресенье выйдет юбилейный сотый выпуск.

Не пропустите!

Джон Лидгейт / John Lydgate (ок. 1370 – ок. 1451)

***
Покоем полнится наш свет:
Не отыскать в нем перемены,
Зато богатству счету нет
И доброте одновременно.
Здесь люди не творят измены
И всяк в содружестве живет;
Столь часто смертные блаженны,
Сколь раки движутся вперед.

Немыслим в мире сем навет,
И правда в нем царит бессменно,
Обманщиков пропал и след,
Судьба блага и неизменна.
Здесь доброй дружбе знают цену
И не враждуют круглый год;
И тьма светлеет постепенно,
Коль раки движутся вперед.

Здесь рыцари блюдут обет
И милосердны сюзерены,
Средь судей – честности расцвет,
И кумовства нет совершенно,
Пред подкупом воздвигли стены,
Мздоимцам дали укорот;
Присяжный справедлив отменно,
Коль раки движутся вперед.

И стражник здесь – не мироед,
Не ставит в грош металл презренный,
Судей церковных прав совет,
От мзды бегут, как от геенны;
Нет места лести прикровенной,
Обилию потерян счет,
Исчезла нищета мгновенно –
Ведь раки движутся вперед.

Все люди слышат звон монет
И к нищим вовсе не надменны,
Живет священник как аскет,
На диво кроткий и смиренный;
И церковь не в земле растленной,
А в небе благодати ждет,
Чего правдивость несомненна –
Ведь раки движутся вперед.

И женщины ввели запрет
Отcюда аж до Карфагена
На модничанье, и вослед
Запрету сделались степенны;
Порядок в церкви стал священный,
Купец три шкуры не дерет,
И так же истина почтенна,
Как раки движутся вперед.

Князья! Событья наших лет
Я изложил предерзновенно;
Плетенье слов – большой секрет,
Но тем двусмысленность и ценна.
Ей потрясен во всей вселенной
Француз, норманн и всяк народ;
Вам небо явит откровенно,
Как раки движутся вперед.

***
This worlde is ful of stablenesse,
Ther is therinne no variaunce;
But trowth, feith, and gentlenesse,
Secrenesse and assuraunce,
Plente, ioye, and al plesaunce –
Be ensample who can have rewarde,
Variably by resemblaunce
Right as the crab goth forewarde.

Ther is now founde no falsnesse,
Right is so myghty of puissaunce;
Feith hath exiled dowblenesse;
Fortune chaungeth not hir chaunce.
Byhest abideth on constaunce;
Frendship is founde no coward.
Light with derke hath accordaunce
Right as the crabbe goth foreward.

Princes sustene Rightwesnesse;
Knyghthode in trouth hath whet his launce.
Law hath putte mede in grete distresse
And avoyded hir acqueyntance.
Periurye in Engelond and in Fraunce
Is fled beyonde Mount Godarde;
Iurours with trouth hath aliaunce
Right as the crab goth forewarde.

Sergeantis, pleders of feithfulnesse,
Man made on guerdon a diffiaunce;
Consistories for holynesse
Betwene hem and mede is gret dystaunce.
Flaterie hath lost his contenaunce;
Plente is founde non nygarde.
Scarsitee is gon vnto myschaunce
Right as the crabbe goth forewarde.

Eche man hath ynowe richesse;
Pore folke fele no greuaunce.
Presthode lyveth in perfitnesse,
Kan in litel have suffisaunce.
Religion hath non attendaunce
Vnto the worlde, but al vpwarde
To the ensample in substance,
Right as the crab goth forewarde.

Take hede also by avysenesse –
Wymmen fro Cartage to Custaunce
Ibanshed have newfanglenesse,
Put in a place perseueraunce.
In clergie is perfite governaunce;
Mesoure with marchaunts is a chef stewarde;
Wight halt trewly ther balaunce,
Right as the crab goth forewarde.

Princes, the reuerence to expresse
Of euery thing by contenaunce –
Endendement double is chef maistras,
FaIs compassing by disseyvaunce,
Which causeth alwey grete disturbance,
French, English, Narman and Picard.
The heuenly signe maketh demonstraunce
Right as the crab goth forewarde!

Карл Орлеанский (1394 – 1465)
Charles d'Orléans

***
Я, Францию родную созерцая,
Из Дувра глядя чрез пролив морской,
Все вспоминал, что нет прекрасней края,
Там знал я только радость и покой.
Коль сердце вновь измучится тоской,
То буду рад вослед своим мечтам
Вернуться вновь к французским берегам.

Себе твердил я – мудрость небольшая
Хранить рыданья в сердце день-деньской,
Вдруг вижу, что грядет к нам, поспешая,
Блаженный мир, дары неся с собой,
Расположил я к счастью разум свой,
Но сердце страждет, счет теряя дням,
Вернуться вновь к французским берегам.

Я, в путь Надежды судно снаряжая,
В молитве нагрузил его мечтой
И, времени нимало не теряя,
Направил к брегу Франции родной.
Подай нам, Боже, мир Своей рукой,
Тогда я вслед за ним отправлюсь сам
Вернуться вновь к французским берегам.

Мир – ценный клад, награды нет иной,
Его я жажду, возмущен войной;
Желаю, будь мой путь иль крив, иль прям,
Вернуться вновь к французским берегам.

En regardant vers le pays de France,
Ung jour m'avint, à Dovre sur la mer,
Qu'il me souvint de la doulce plaisance
Que souloie oudit pays trouver;
Si commençay de cueur à souspirer,
Combien certes que grant bien me faisoit
De veoir France que mon cueur amer doit.

Je m'avisay que c'estoit non savance
De telz souspirs dedens mon cueur garder,
Veu que je voy que la voye commence
De bonne paix, qui tous biens peut donner;
Pource, tournay en confort mon penser,
Mais non pourtant, mon cueur ne se lassoit

De veoir France que mon cueur amer doit.
Alors chargay en la nef d'Espérance
Tous mes souhays en leur priant d'aler
Oultre la mer, sans faire demourance,
Et à France de me recommander.
Or nous doint Dieu bonne paix sans tarder,
Jonc auray loisir, mais qu'ainsi soit,
De veoir France que mon cueur amer doit.

Paix est trésor qu'on ne peut trop loer.
Je hé guerre, point ne la dois prisier,
Destourbé m'a long temps, soit tort ou droit.
De veoir France que mon cueur amer doit.