Неконфуцианская Корея

Я прошу прощения за свою абсолютную дремучесть. Я прекрасно понимаю, что люди выбрасывают пылесосы, компьютеры и другую бытовую технику. Но для меня отдельный контейнер для таких приборов во дворе корейского ЖК показался необычным. Наверное, возраст…

PS: В Южной Корее практикуется раздельный выброс мусора. Обычно деление идёт по видам: пищевые отходы, пластик, стекло и т.д. Однако здесь, видимо, имеет значение и тип бытового прибора, поэтому есть отдельные контейнеры для водоочистителей и осушителей воздуха, устройств отображения (мониторы, ноутбуки), офисной техники (компьютеры, принтеры и т.п.) и прочей электробытовой техники.

Начало марта всегда очень ответственный и трудный момент для университетского преподавателя в Южной Корее. Особенно для тех, кто не имеет статуса штатного профессора и ежегодно перезаключает контракт.

Дело в том, что в южнокорейской системе студенты фактически сами формируют свою образовательную траекторию и буквально выбирают курсы, которые хотят прослушать в течение семестра. В этой связи рабочие часы внештатным преподавателям никто не гарантирует, так как они зачастую ведут дисциплины из списка по выбору.

Студенты могут просто не записаться на курс, если преподаватель очень требовательный или просто скучно ведёт занятия. Более того, они могут уйти после первого урока во время специального периода в начале семестра.

У меня такого опыта пока не было, однако в начале каждого учебного периода ректор университета отдельным приказом сообщает, что такие-то занятия вестись не будут. Нет занятий – нет рабочих часов. В случае обычного 3-х часового курса (в неделю) это означает минус 500–600 тыс. вон от ежемесячной зарплаты, что очень ощутимо, если принять во внимание то, что внештатнику не дают более 9-12 часов в неделю.

Поэтому начало учебного периода для внештатного преподавателя в Южной Корее – это не просто рутина, а причина стресса и томительного ожидания: убегут студенты или не убегут. У меня есть опыт работы в шести местных университетах – и столичных, и провинциальных. И по моим наблюдениям многие преподаватели-почасовики прибегают к различным уловкам, например, обещают максимально высокие оценки или лёгкие тесты и задания на экзаменах, а иногда и вовсе ставят в кабинете коробку с бесплатным кофе три в одном. Хорошо ли это для учебного процесса? Ну, а кто об этом думает, когда речь буквально идёт о выживании.

Чтобы проблема местного «академического пролетариата» стала лучше понятна уважаемым читателям, вот немного цифр. По данным профсоюза Пусанского национального университета, средний годовой доход внештатных преподавателей там составляет около 13,23 млн вон. Это почти в два раза ниже минимального годового дохода и, по сути, не позволяет нормально жить в крупном южнокорейском городе вроде Пусана.

Парадокс заключается в том, что именно эти люди обеспечивают значительную часть учебного процесса. В том же Пусанском национальном университете более тысячи почасовиков ведут около 37% всех занятий, а если учитывать всех нештатных преподавателей, то их доля превышает 60%! То есть значительная часть университетского образования фактически держится на людях, которые сами нередко едва сводят концы с концами… Вот тебе и самая уважаемая профессия в «конфуцианской» Корее…

Чем вызвана такая странная диспропорция? Похоже, что проблема в самой системе, так как если одному преподавателю поручить более девяти часов занятий в неделю, университету придётся брать на себя дополнительные обязательства: платить пенсионные отчисления, оформлять полноценное трудовое страхование и нести другие расходы работодателя. В этой связи «эффективные менеджеры» стараются распределять курсы так, чтобы один человек вёл как можно меньше часов.

В результате многие преподаватели вынуждены работать сразу в нескольких университетах, буквально превращаясь в академических «челноков», которые несколько дней в неделю ездят из одного города в другой, читая по одному-два курса в разных местах. Другие совмещают преподавание с совершенно другой работой, поскольку одних университетских занятий для жизни просто недостаточно.

Вот и выходит, что в начале каждого семестра внештатный преподаватель с тревогой смотрит на список записавшихся студентов… уйдут, не уйдут…

Сегодня в Южной Корее праздник - годовщина Первомартовского движения. О том, что оно означает для истории Юга и Севера, я уже писал раньше. Однако сегодня отдельно хотелось бы отметить тот факт, что в нынешнем году у власти в Южной Корее вновь находятся силы, ведущие историю современной государственности от Временного правительства в Шанхае, которое, в свою очередь, берёт своё начало именно в Первомартовском движении.

Почему я решил об этом упомянуть? Дело в том, что южнокорейские «новые правые» свято верят, что Демократическая Корея возникла лишь после установления власти Ли Сынмана в результате тех самых «свободных» выборов 1948 года. И недавняя отставка их представителя с поста главы Музея независимости Кореи (독립기념관) - Ким Хёнсока (김형석) - ещё раз показывает, в каком направлении движется современное южнокорейское государство. По крайней мере, сейчас.

Так что с днём рождения современного этнического самосознания корейцев, дамы и господа! С годовщиной Первомартовского движения - единственного праздника, реально объединяющего всех корейцев (пусть и против общего врага - японцев, но они сами виноваты, если честно).

На фото - Арка независимости в честь годовщины Первомартовского движения в Новой Корейской слободке в родном Владивостоке.

Сегодня вечером хочется познакомить уважаемых читателей с моей недавней находкой. Пивных дел мастера из Taepyeong Brewery и наши местные, чхунчхонские ребята из Gamja Island сотворили маленькое чудо, вдохновившись традиционной корейской трапезой.

Перилла (깻잎), дудник (당귀) и горчичный лист (겨자잎) складываются в сложный травяной аромат с лёгкой пряной нотой кислого эля «Ссам» как нельзя лучше сочетающегося с ясной весенней погодой, установившейся сразу после наступления Нового года.

(Не реклама)

В предыдущем посте я упомянул пэкпан (백반, 白飯), что буквально означает «белый рис». В узком смысле пэкпан – это рис, сваренный без добавления злаков, то есть чистый белый рис. В более широком – это то, что на постсоветском пространстве, наверное, назвали бы комплексным обедом: рис, суп и несколько простых закусок. Именно этот расширенный смысл закрепился в городской культуре второй половины XX века и стал обозначать не столько продукт, сколько формат питания.

Появление пэкпана тесно связано с индустриализацией и урбанизацией Южной Кореи в 1960-1970-е годы. По мере того как традиционная модель аграрной экономики уступала место капитализму и наёмному труду, изменилась и структура повседневного питания. Дом и место работы окончательно разделились, и обедать вчерашним крестьянам приходилось вне дома, поэтому пэкпан стал ответом на эту трансформацию.

Примечательно, что «белый рис» исторически был символом достатка. В крестьянском доме его подавали только на праздники или в честь уважаемого гостя. Отсюда и некоторый элитарный оттенок – подобный тому, какой японские суси (суши) имели для россиян начала 2000-х. Однако с течением времени в городском общепите пэкпан приобрёл иной смысл – демократичный. Из еды для особого случая он постепенно превратился в обычную трапезу рабочего дня.

Именно с таким пэкпан я познакомился в первый свой долговременный визит в Южную Корею. В студенческой столовой пэкпан был самым дешевым и одновременно самым разнообразно-доступным блюдом. Всего за 1 500 вон (в 2005 году) я получал бесконечный рефил риса, панчханов и супа. Надо сказать, что тётушки из столовой были совсем не против такого моего интереса, так как основная масса студентов почему-то предпочитала пэкпану рамён (сублимированную лапшу) и тонкасы (японизированный вариант шницеля).

Так как пэкпан вырос из рациона корейских провинциалов, он несёт в себе и соответствующие региональные различия. На юго-западе в Хонаме (пров. Чолла) – обилие закусок и яркий вкус ферментированных продуктов; на юго-востоке в Йоннаме (пров. Кёнсан) – он более солёный и насыщенный; в средней части полуострова (провинция Чхунчхон) – чаще встречается умеренность и скромность подачи, а в моём любимом картофельном Канвоне практикуется простота и подчёркнутая естественность. Таким образом, пэкпан стал своего рода локальным маркером идентичности. Надо ли говорить, что хонамский и йоннамский варианты являются наиболее популярными…

Сегодня пэкпан, все еще оставаясь форматом массового питания, постепенно уходит в прошлое вместе с выходящими на пенсию простыми тружениками, начавшими свой путь до превращения Южной Кореи в ультрасовременное постиндустриальное общество. Тем не менее само понятие продолжает жить как культурный феномен, постепенно перебираясь из общепита в обязательный рацион фабричных и университетских столовых.

Исчезнет ли пэкпан? Я думаю, что нет, по крайней мере пока большинство корейцев будут предпочитать «американскому завтраку» из яйца, бекона и хешбрауна стандартный «кук-пап» - рис и суп.

Южнокорейские СМИ сегодня: 南男北女 (남남북녀: Юг [славится] мужчинами, Север - женщинами)

Однако Кёндон – это не только про продукты и торговлю. Важно понимать, что рынки в Южной Корее всегда были пространством тех, кому не досталось нормальной работы.

Провинциалы, приехавшие в Сеул в поисках лучшей доли, редко попадали на работу с фиксированным графиком и соцстрахованием. Они становились самозанятыми, подёнными рабочими, владельцами палаток. Исследования 1980-х показывают, что бывшие крестьяне массово оседали именно в неформальной экономике, в том числе в уличной торговле.

Поэтому рынок Кёндон – это память о поколении, которое не интегрировалось в индустриальную Южную Корею, а выжило рядом с ней. Это про социальную мобильность, которая не состоялась. И про город, который всегда оставляет место тем, кто не вписался в официальный порядок.

Вокруг него выросла целая инфраструктура заведений, удовлетворяющая простые житейские нужды тех, кто оказался на обочине южнокорейского общества. Например, тут есть несколько магазинчиков, торгующих просрочкой. Явление совсем не уникальное для постсоветского пространства, однако явно существующее в Южной Корее в серой (или даже чёрной) зоне, так как формально такой продукцией торговать нельзя.

Здесь всё еще живы ресторанчики, подающие собачатину, и забегаловки для рабочей бедноты, специализирующиеся на «пэкпан» - комплексном обеде из того, чем Бог послал, основу которого составляет белый рис и суп (часто можно встретить в университетских столовых).

Одно из самых популярных среди местных завсегдатаев заведение – кофейня «Бразилия», где 60-летние бариста флиртуют с 70-80-летними клиентами, звонко смеясь над анекдотами про Пак Чонхи. А неподалёку от него приютился формат, исчезнувший в других уголках Сеула, - видеосалон с индивидуальными комнатами и материалами соответствующего характера, основной аудиторией которого являются пожилые одинокие мужчины.

Однако неумолимое течение времени добралось и до Кёндона. Старейший местный кинотеатр (один из первых в послевоенном Сеуле) превратился в очередной сетевой Starbucks. На рынке начали появляться заведения с иностранными названиями и соответствующим меню. А в женьшеневых рядах из-за их запустения открыли центр для мультикультурных семей и общественное пространство в виде мини-библиотеки.

Одним словом, если у вас есть время и желание – спешите окунуться в Сеул второй половины ХХ века, который скоро уйдёт также неотвратимо, как это произошло с Сеулом колониального периода или эпохи Чосон.

Сегодня, приезжая на станцию Чхоннянни, мы видим прежде всего огромное современное здание вокзала и универмага «Лотте». Здесь не только пересекаются сразу 4 линии подземки, но и останавливаются скоростные поезда KTX и ITX, идущие на восток – в Чхунчхон и к восточному побережью (Каннын, Тонхэ).

Тут же – крупный автобусный пересадочных узел и стремящиеся ввысь новостройки от крупнейших дивелопперов. Одним словом, мало что здесь напоминает подуставший старый вокзал, грязные улочки рядом с рынком и район «красных фонарей», которые я застал в начале 2000-х.

Однако именно здесь расположился один из самых колоритных сеульских рынков – Кёндон, возникший в 1960-м году и выросший буквально из послевоенной бедности корейского общества.
Как только Сеул начал понемногу приходить в себя и перезапускать или выстраивать заново разрушенное в ходе нескольких штурмов и бомбардировок городское хозяйство, в город хлынул поток сельских жителей.

Они везли с собой то, что умели производить: чеснок, перец, зелень, коренья, горные травы.
Все эти товары концентрировались в районе транспортных железнодорожных узлов, каковым еще с колониальной эпохи стала станция Чхоннянни. Тут же на пустырях близ станции естественным образом сформировалась и площадка для сбыта, что и стало предпосылкой для появления рынка Кёндон.

Однако современный Кёндон – это не стихийный базар, а т.н. рынок в здании (건물형 시장) – юридически оформленное акционерное общество. В этом и кроется некий парадокс, так как рынок – шумный, хаотичный, живой – немыслим без уличных торговцев «ночжомсан», однако они чаще всего ведут свою деятельность нелегально, что вступает в противоречие с регуляторными механизмами, действующими на рынке, и порождает конфликты с законными арендаторами Кёндона.

Без ночжомсанов рынок как бы теряет пульс, с ними не может полностью действовать в соответствии с законом. Это классическая дилемма южнокорейского модерна.

В подвале Кёндона торгуют рыбой и готовой едой. Одной из главных «фишек» здесь являются торговцы, промышляющие кейтерингом определенного типа – для традиционных корейских праздников и церемоний. На первом этаже – чеснок, перец, специи, то, что в 1960-е называли «рынком приправ». На втором этаже – женьшень и магазинчики традиционной восточной медицины. Когда-то Кёндон был настоящим центром женьшеневой торговли, однако сейчас здесь царит запустение. В новом корпусе рынка торгуют сушёной рыбой, медицинскими товарами и цветами.

Тут можно попробовать то, что в обычном магазине либо вообще не представлено, либо есть лишь в виде имитации – пошлой подделки, рассчитанной на некорейского потребителя и максимальный срок хранения.