Разобрались, что одними из ключевых отличий корейского венчура является факт того, что решающую роль (до 50% по разным оценкам) на рынке VC играют деньги от государства или от государственных венчурных фондов, в той или иной степени аффилированных с Министерством по делам малого и среднего венчурного бизнеса 중소벤처기업부.

Вторым значимым признаком южнокорейской венчурной сцены является огромное влияние корпоративных игроков. Практически каждая корпорация, как традиционный чеболь типа Samsung, Lotte, SK, банки типа Woori или KB, так и относительно нетрадиционные энтерпрайзы как Naver или Kakao, имеет свой собственный фонд. Степень влияния корпораций на объекты инвестирования варьируется, однако редко может достигать подхода, при котором фаундеру даётся карт-бланш. Например Samsung имеет свою C-Lab (Creative Lab) программу, по которой их сотрудники могут работать над своими внутренними проектами, и, если у них всё хорошо складывается, то Samsung позволяет фанудерам создать свою отдельную компанию даже в индустриях, традиционно не свойственных зоне интереса материнской Samsung. Разумеется, при данном подходе внутренний стартап остаётся внутренним, и свобода фаундера неизбежно ограничивается корпоративными правилами.

Впрочем не стоит думать о корейском VC, как о ещё одном аватаре пронизывающей всю страну корпоративной элитисткой культуры. Если 10 лет назад можно было говорить о некоторой симулятивности многих практик, чтоб, так сказать, всё как у взрослых в кремниевой долине, то сейчас, после супер успешных кейсов Coupang, Kurley или Yanolja, у ключевых игроков определённо появилась потребность не только копировать букву, но и перенимать и внедрять инновационный дух венчура, что уже влечёт за собой изменения в том, как общество, бизнес, да и рынок труда воспринимает молодые компании и стартапы.