Как я уже писал ранее, ключевыми элементами неформальной логики являются авось и небось, между которыми можно уместить весь спектр шансов и возможностей (поначалу рефлекторно хотел написать «уместить весь мир русского человека», но понял, что это какой-то квазисектантский бред). Авось есть выражение потенциальной надежды, случай, при котором субъект оказывается в выигрышной ситуации, точка стремления (авось темка стрельнет). Небось — формальная схожесть, по сути являющаяся противоположностью — не стремление к обстоятельству, а допущение вероятного события (небось эмигрант какой-нибудь), синоним поди — императива, приказывающего событию пойти и занять своё место среди бесчисленного множества возможных.

Авось и небось взаимодополняют друг друга: первый занимает своеобразный плацдарм в направлении чаемого, второй же наоборот расчищает место чему-то словно немного потустороннему, но всё же вероятному для внесения своей лепты в пишушуюся на глазах историю.

Неформальность их логики заключается в невозможности заключить её в законы и вербальные понятия. Жизнь нельзя изучить, прервав её, для этого нужно стать органичной её частью. Если что-то нельзя облечь в форму, то оно само и является тем, что облегает всё остальное — это и есть человеческое бытие, которое нельзя подчинить каким бы то ни было законам, предсказать или как-то рассчитать из-за бесконечного множества влияющих факторов. В этом и заключается величие русского реализма в литературе, где автор не предпринимает попытки надушнить и «логическим» путём вывести универсальную мораль, по которой нужно жить людям (этим занимаются только большевики и немцы) — жизнь познаётся не по заветам бихевиористики, брезгливо пытающейся отстраниться от объекта собственного изучения, обзывая его руководимым «гормонами» и «стимулами» дураком, а через интеграцию в неё, через становление частью этой вековечной истории.

Киевлянина Николая Носова по происхождению и общей лиминальности текстов можно отождествить с Булгаковым. Среди нарочито детских имён персонажей его книги про похождения коротышек затесались минимум четыре таких, которые выдают в детской сказке философический трактат — Авось, Небось, Знайка и, конечно же, Незнайка. Читал очень давно и насколько помню — первые двое в основном были ответственны за катализацию событий (собственно, как и в жизни), и как личности вроде не раскрылись. Знайка же есть олицетворение гностицизма и выросших из филиокве, во-первых, веры в силу логоса как слова-логики и, во-вторых, протестантской этики, о чём недвусмысленно намекает вечный его официальный костюм. Допущение того, что αποκάλυψις (Откровение, Святой Дух, глаголавший пророки) может исходить από Λογου (от Бога-Сына, Слова) приводит к власти слова, но не божественного, а человеческого над делом, теории над практикой, выдумок над жизненным опытом, а затем и к появлению идеологий, пытающихся обосновать необходимость живого действия мёртвой водой логики.

Незнайка в свою очередь является Сократом, первым осмелившимся заявить о том, что он знает только то, что ничего не знает, а прочие горожане не знают и этого. За свою мудрость Незнайка, как и его древнегреческий прототип, претерпевает от своих горделивых и скудных на ум сограждан гонения и подвергается общественному порицанию. Хвала небесам, до чаши с ядом в детской сказке дело не доходит [потому что автор русский. Если бы Приключения Незнайки написал швед, главного героя бы постоянно запирали в сарае без еды в тщетных попытках сломить его вольный дух, как скандинавские хуторяне поступали с Эмилем из Лённеберги].

К слову, в постимперской (советской её назвать язык не поворачивается) авторской сказочной традиции есть и другой персонаж-агностик в широкополой синей шляпе — безмозглый Страшила из цикла про Изумрудный город. Однако конец вольного чучела немного драматичнее — из рук проходимца и англосакса Гудвина он принимает яд гнозиса, про который автор напрямую говорит, что это всего лишь отруби, опилки и прочий мусор.