На самом деле при размышлениях о том, что хотел сказать автор, очень часто придают слишком большое значение смыслу и слишком маленькое — форме. Строятся сотни догадок о том, что кроется за сюжетом, и лишь считанные единицы обращают внимание на то, как именно автор творил, какие он слова использовал, в каких местах ставил запятые, как формулировал мысль — а ведь именно так и создаётся коллективный контекст языка. Это ровно то же самое, что, говоря о Давиде Микеланджело, до костей препарировать легенду о поединке, рассчитать по позе юноши время, которое осталось жить филистимлянскому великану, пускай даже узнать по причёске направление ветра, по задумке скульптора дувшего в тот день, но при всём этом ни словом не обмолвиться о том, из чего и как этот самый Давид сделан, с помощью каких средств автор передаёт всю суть объекта.

Иными словами, рушится треугольник из инструмента, исполнения и смысла, заваливаясь на последнюю вершину. (Данную схему, если честно, придумал буквально только что, но нахожу её весьма пригодной для описания совершенно любого вида искусства, от музыки до литературы).

При этом вышеупомянутый крен треугольника нисколько не мешает существовать такому явлению как постмодерн, а скорее даже наоборот — является его базисом, когда перенасыщение смыслами низводит на ноль совершенно любую эстетику и мастерство в угоду смьіьіьіслу. Многие мои знакомые-постмодернисты не могут и шутки пошутить, чтобы она не содержала в себе как минимум двух отсылок (желательно, чтобы одна из них была на некое популярное явление, а другая — на прикол, существующий исключительно внутри Компании — таким образом, образуется своеобразный постмодернистский Уроборос, создающий иллюзию значимости и изысканности, элитарности, ведь действительно_тонко_жаль_не_все_поймут.jpg, и совершенно неважно, что со стороны это выглядит настолько же пошло и вторично, как выглядит кривляние невежды, дорвавшегося до энциклопедии для учеников средней школы).

Впрочем, надежда, как ни странно, остаётся на нейросети, с помощью которых любители отведать сладких смыслов, обмазавшись с головы до пят нейромережными картинками, фанфиками и фильмами, смогут выжать весь яд из постмодернистского Уробороса, схватив духовный панкреатит от того, что смыслы вышли жирноваты и затем в течение всей последующей эпохи охая при воспоминании о том, как вкусно и тонко оно всё было. В таком случае вся порочная пирамида обвалится и рассыпется на осколки, более не могущая быть поддерживаемой своими адептами. Процесс, сопроводящий этот самый крах постмодерна, будет столь глобален, что в будущей историографии это время могут назвать какой-нибудь катастрофой или тёмными веками, потому что наши потомки обнаружат зияющую пропасть, сравнив, в каких масштабах генерили хлам до определённного момента времени с тем, как внезапно мало стало появляться объектов после (наверняка ещё подумают, что человечество устроило какую-то войну или резко деградировало). Ошибутся они лишь в том, что на самом деле люди попросту начали кайфовать от эстетики и изящества формы, совершенно забыв про какое бы то ни было насыщение смыслами.

У процесса уничтожения нейросетями постмодерна (ненарочного, конечно) будет и один побочный, но весьма презабавный эффект — часть людей уверит в продвинутые алгоритмы перемножения матриц, и возникнет повсеместный Культ Машины, войдущий в плеяду мировых религий. Впрочем, оно наверняка будет и к лучшему, потому что это будет самый обыкновенный процесс отсеивания по определённому критерию — История прелестна тем, что всё в ней и ново, и старо одновременно.