Суббота, около шести вечера.
Гарри переступил порог дома. Последние двое суток – начиная с той проклятой ночи четверга – слились для него в сплошной кошмар. Он практически не спал, а внутри всё горело от нервного истощения. Правда, которую он случайно узнал, давила на грудную клетку сильнее любого физического груза. Знание о том, чем на самом деле запятнаны руки Нормана, заставляло его тошнить от одного взгляда на семейный герб в прихожей.
Руки до сих пор подрагивали, а в висках непрерывно пульсировала тупая, затяжная боль. Он наделся просто проскользнуть к себе, проглотить очередную дозу успокоительного и запереться на замок. Но надежда рухнула мгновенно.
Отец стоял у барной стойки в гостиной, поправляя запонки на белоснежной рубашке.
– Наконец-то, – отрывисто произнес он, даже не повернувшись. – Где тебя носит? До ужина меньше часа
– Я… я просто гулял, отец, – тихо ответил младший, сжимая в кармане куртки дрожащие пальцы. Он изо всех сил пытался скрыть рваное дыхание и ужасный внешний вид. – Голова разболелась.
Норман медленно повернулся. Его холодный, оценивающий взгляд прошлся по Гарри сверху вниз – от взъерошенных волос до помятой одежды. На лице отца мельком промелькнуло брезгливое выражение.
– Выглядишь как бродяга, – отрезал Норман. – Живо иди к себе, приведи себя в порядок и надень нормальный костюм. Через сорок минут приедут члены совета директоров и наши ключевые инвесторы. У нас закрытый ужин. Я планирую обговорить с ними крупную сделку и передать им часть акций и управление несколькими ключевыми секторами компании.
Слова отца прозвучали как удар под дых. Парень застыл, чувствуя, как внутри всё похолодело.
– Что?.. – вырвалось у него. Он сделал шаг вперед, забыв об осторожности. – Передать акции? Партнёрам? Но… отец, а как же я?
Осброн коротко, сухо усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли тепла.
– Ты? А при чём здесь ты, Гарри?
– Я твой сын! – голос юноша надломился, в нем звенящей струной отозвались все накопленные за эти дни стресс и бессонница. – Это же Оскорп! Ты всегда говорил, что это семейное наследие! Я учусь, я стараюсь, я на этой неделе буквально…
– Ты никудышен, – перебил его мужчина. Голос отца даже не поднялся, но каждое слово весило тонну. – Ты бесполезен. Ты не способен управлять даже собственными нервами, не говоря уже об империи стоимостью в сотни миллиардов. Передать компанию тебе – значит выбросить её в мусорное ведро. Ты слаб, ленив и мягок. Всё, на что ты способен – это позорить мою фамилию и тратить мои деньги.
Гарри стоял, обескровленный, ощущая, как горячие слезы унижения подступают к глазам, но изо всех сил сдерживал их, пытаясь не показать отцу свою слабость.
– Всё, разговор окончен, – Норман отвернулся, давая понять, что тема закрыта. – Иди переоденься. Чтобы через полчаса сидел за столом, улыбался, держал рот на замке и хотя бы создавал видимость нормального сына. Позорить меня перед партнёрами я тебе не позволю.
Спустя час они сидели во главе огромного обеденного стола. Вокруг звенел дорогой хрусталь, пахло запеченным мясом и выдержанным вином. Члены совета директоров – вальяжные, сытые мужчины в дорогих смокингах – громко смеялись над шутками Нормана и обсуждали детали предстоящей передачи активов.
Отец был в своей стихии: доминантный, обаятельный, идеальный лидер.
А младший сидел по правую руку от него в отутюженном, давящем костюме. Он сидел словно истукан, едва прикасаясь к еде. Внутри него раскаленной лавой бурлили боль, глубокая обида и дикий страх. Он смотрел на отца, слушав его уверенный голос, и в голове крутилась только одна зацикленная, сводящая с ума мысль:
Ты считаешь меня ничтожеством. Ты просто отдашь им всё. Ты уничтожил меня.
Стресс последних двух дней, умноженный на слова отца за этим столом, окончательно доламывал его психику. Гарри сжимал вилку так, что побелели костяшки, едва сдерживая подступающую паническую атаку прямо при гостях.