Время от времени меня спрашивают: «чего я ушла из вина?». Иногда я отвечаю, что Самость позвала, иногда говорю, что на меня упал винный шкаф. И все это будет правдой. Но не полной.

Пить вино я начала еще в подростковом возрасте, мы пили что-то идиотское залпом, без вкуса и удовольствия. Позже я стала немного различать этикетки. Покупала красивые, а с плохим шрифтом и цветопередачей не покупала. И потом в довольно взрослом возрасте решила для своих разрозненных знаний добыть матрицу, чтобы все по порядку уложить и удержать. Тогда же кончился очередной карьерный виток в рекламе, и я пошла работать в вино после винной школы.

Я довольно честно тогда написала в Фейсбуке, что начала работать, что мне страшно и нужна помощь, если понадобится что-то купить в подарок или на банкет, то обращайтесь ко мне. И тогда какое-то огромное количество людей откликнулись и сделали перепосты. Это было похоже на коллективную фею-крестную, когда с нуля за один месяц сделала план в миллион рублей. И все это новое вино я разумеется пила, чтобы различать. Не один бокал и не три, часто и много. Это было и вкусно, и весело. А еще кажется это был мой способ любить папу и дедушку. Дед мне до сих пор снится в виде стакана денатурата, если фиолетовая жидкость, то это дед мне привет шлет.

Мне нравилось писать про вино, у меня хорошо получалось. Можно написать, что в моем бокале сирень или цветущий сад из повести Бунина -- все путешествия, фантазии и сны хорошо ложились в бокал. Каждую весну я ходила в Ботанический сад обновлять библиотеку. Про суглинок или западный склон я никогда не писала, пойди упрекни меня как Виленскую. Я писала про камни румяные от полуденного солнца, пыльные улицы Трастевере, про трон Аттилы в Венеции, а люди покупали у меня вино, желая прикоснуться к моей фантазии. Днем я продавала, по ночам пила, а по выходным и в отпуске я была просто Настасья Филипповна в тройке с бубенцами, жгла деньги и пьяная писала видео-обращение к нации.

Мне нравилось внимание, нравились лайки, ржач, скорость и кутеж жизни. А в декабре у меня и у коллег был ком в горле, мы его прозвали "виноторговый ком", и запои по выходным, но кто же так про это думал.

Еще для меня было важным, что начальница мне ставила огромный план продаж, а я выполняла. План рос с каждым годом, а я все равно выполняла. Ради ее ласкового взгляда и ощущения, что я молодец, я очень старалась. В какой-то момент случилась клиническая депрессия. Психиатр, кстати, была полунарколог и сказала, что весь этот ваш праздник это вторая стадия алкоголизма, и почему надо с друзьями 20 дней в месяц пить, чем плохо скалолазание. Она знала толк в мазохизме. Летом в карантин, когда все сидели дома и пили, мне взяли личного ассистента. Со скуки я придумала, как кратно расти в количестве клиентов, и к осени уже и личный ассистент был с комом в горле. Я попросила свой отдел, чтобы раздать клиентов, мне не дали. И я ушла туда, где дали.

Управление людьми было интересным, но это уже было не про вино. Я стала меньше пить, перестала дарить вино близким, работа в основном строилась из товарного и денежного планирования. Сидеть до ночи не надо, но все время в офисе было больше про тупые таблицы в экселе и 1С, и меньше про людей. На фоне этого был карантин, потом началась война, я съездила поволонтерить на вокзал в Берлине.

Всем было больно, и почти все молчали. Я стала писать про чувства, и про людей. Тогда казалось, что писать про ароматы больше неуместно. Потом случилась моя личная Индия, костры Варанаси, горячий стул у Синельникова, три ночи с аяваской, холотропное дыхание у Майкова, и это всё было вообще не совместимо с алкоголем. Но на работе я продолжала сидеть и рисовать товарные планы, не имея контакта ни с виноградом, ни с вином. И вот тут на меня упал винный шкаф. Я помыла пол премьер крюшным вином и через неделю написала заявление.

В советское время родители работали на оборонном заводе, делали ракеты. И в начале 90ых ушли в продажу мебели, потом в страхование.