град в лесу

Однажды я ехал в метро с юга красной ветки на самый север. На «Университете» рядом со мной сел дедушка лет семидесяти – с неухоженной седой бородой, в потрёпанной куртке, с клетчатым баулом у ног. Я решил, что он бездомный.

Как только он сел, он достал из баула огромную тетрадь в клетку и синюю ручку и стал увлечённо что-то писать. Мне стало интересно.

Я краем глаза заглянул в его тетрадь. К тому моменту я только что окончил три курса высшей математики, но не понял ни строчки из этих интегралов и матриц, которые заполняли страницу за страницей.

Мне стало стыдно. За кого я его принял – и кем он мог оказаться на самом деле. Я вышел раньше и так и не спросил, кто он такой.

Я специально взял говяжью лопатку на толстой кости, чтобы бульон для супа получился особенно наваристым. Сваренное мясо я срезаю с кости и нарезаю, а бульон процеживаю через салфетку. Жир вытопился и разошёлся по золотистой воде – бульон получился плотным и насыщенным.

Больше всего мне нравится делать зажарку. К поджаренному луку и тёртой морковке я добавляю молотый чеснок, карри и томатную пасту. Получается резкий, горячий запах, который расходится по квартире. В конце варки в суп отправляется петрушка – со своим холодным и свежим запахом. Даю настояться.

Когда я готовлю для себя, я режу картошку крупно, лук небрежно, могу вообще не делать зажарку. Я, в общем-то, любое хрючево съем. Но сейчас я мелко шинкую лук, делаю зажарку, нарезаю мясо на маленькие кусочки, процеживаю бульон через салфетку. Потому что она так любит.

Драники, замки, казино, лидское. Торговцам впн-сервисов здесь грустно, конечно. Короче, майские в Минске!

Когда работаешь в доставке в родном городе, с восприятием пространства начинают происходить странные вещи. Сначала кажется, что город – это муравейник в макромасштабе, а ты в нём муравей-фуражир с термосумкой в багажнике. Я развожу от тридцати до восьмидесяти заказов в день, поэтому за смену успеваю проехать город вдоль и поперёк. Навигатор, дорога, подъезд, домофон, лифт, дверь, пакет, следующий адрес. Кажется, что нет ничего интересного в том, чтобы быть шестерёнкой в городском обмене веществ. Но это лишь кажется.

В первую же смену я объездил множество мест, где не был полжизни. Вот на этой трансформаторной будке я когда-то потерял любимый футбольный мяч. В этом дворе я в первый и последний раз распивал «Виноградный день». Тут я красиво сломал ногу на выпускном. А здесь я воровал яблоки по дороге в школу. Маршрут грубо перерезает ткань времени, а каждая смена становится маленькой курьерской одиссеей по моей памяти.

Августин писал, что время – это протяжённость души. Для него существуют только настоящее прошлого, настоящее настоящего, настоящее будущего. Пока мы живы, душа удерживает прошлое памятью, схватывает настоящее вниманием, тянется к будущему ожиданием. Но если бы Августин работал курьером, то он бы обнаружил, что душа растянута не только во времени, но и в пространстве. Пока я развожу тортики, воду, овощи и готовую еду, я замечаю, что моя душа размазана по городу. Ведь память – одна из способностей души. Огромный кусок остался у школы. Кусочек поменьше – на стадионе. Маленькие кусочки разбрызганы по подъездам, дворам, магазинам, ларькам и лавочкам. И если к этим местам прирастают мои воспоминания, то вместе с ними там держится и часть души.

Эти куски нельзя собрать в одну сумку. Они должны быть здесь. Пусть лежат там, где лежат. Живой человек – это и есть аккуратно размазанная во времени и пространстве душа.

Как же я заебался во всём сомневаться. Нерешительность – восьмой смертный грех. И самый подлый. Остальные грехи хотя бы дают удовольствие перед тем, как тебя заебут в аду. А этот тебя медленно парализует до состояния овоща.

Причем в быту таких проблем нет. Что заказать? Вот это. Какой фильм включить? Этот. Куда пойти? Туда. Ставки тут человеческие: ну максимум съем хуйню или испорчу вечер, ничего страшного. Проблемы начинаются, когда нужно выбрать не ужин, а мировоззрение.

Ведь мировоззрение – это не еда. Ты не можешь сегодня быть марксистом, завтра анархистом, послезавтра консерватором. От тебя постоянно требуют четкой позиции: где добро, где зло, кто свой, а кто мудак, кого хвалим, а кого отменяем.

А если ты не выбрал – ты никто, идеологический бомж. Не друг, не враг, не свой и не чужой. Мутный тип. Левые считают тебя либералом, правые – левым, либералы – зетником. Тебя можно презирать всем сторонам одновременно, называть хатаскрайником или эпикурейцем. Тебя нельзя позвать в свой лагерь, поэтому без мировоззрения общество считает тебя бесполезным.

В разные периоды жизни я успел переболеть едва ли не всеми политическими направлениями, чтобы выдать гениальное: «Везде есть и хорошее и плохое, выбрать что-то одно – невозможно». Внутренний голос Гарри Дюбуа из Disco Elysium издевательски записал меня в центристы-моралисты – за всё хорошее, против всего плохого, так как «кишка тонка выбрать хоть что-то толковое».

А потом я, умник, пошел в философию – думал там найду стройную систему, за которую можно будет держаться. И чем все закончилось? Из всех великих умов меня сильнее всего убедили античные скептики. Те самые мудрецы, которые говорили: «Да похуй, брат, не парься, лучше вообще молчать, мы ни в чем не уверены». То есть из всех учений меня привлекли самые методичные отрицальщики.

Ну и хуй с ним. В аду хотя бы публика интересная. Остальные грешники знают, за что попали: кто возгордился, кто нажрался, кто трахнул кого не надо было. А я буду сидеть в котле и до последнего сомневаться: «Действительно ли тут так плохо, как про это писал Данте?»

Помню, как в своем осеннем припадке музыкальной активности дал послушать тебе на коленке сделанный бит с акустической гитарой, найденной где-то в донецком бункере. В тот увал ты воткнул в уши два проводных наушника и внимательно его послушал. Сказал, что тебе понравилось. А мне хотелось верить человеку, который пишет такие тексты. Мы виделись всего второй раз, но этого хватило, чтобы ты сказал, что после войны поможешь его свести. Чуть больше двух недель назад Денис погиб, а бит так и остался демкой. Оставлю его здесь на память.

Иногда я ловлю себя на мысли, что было бы неплохо иметь стабильную работу, чтобы был сериальчик по вечерам, зал трижды в неделю, новый ресторан раз в две недели, Турция каждый год. Понятная жизнь с понятными радостями. А потом я встречаю старого приятеля и вспоминаю, почему я так не живу.

Вот стоит он передо мной – я буду звать его Анит – с последним айфоном, в модном костюме, и говорит, что я живу неправильно. После универа он устроился в консалтинговую компанию, где и работает до сих пор. Выстроил карьеру, всё по полочкам, жена, ребёнок на подходе. Он знает, как устроена его жизнь на годы вперёд. Я же не знаю, как устроена моя на месяцы.

До того, как оказаться там, где я сейчас, я побывал слесарем, фотографом, монтажёром, юрисконсультом, продажником в американском колл-центре, швеем, инженером, миномётчиком в конце концов. В каждой сфере – с разной степенью погружения, но в достаточной, чтобы примерить на себя профессию, многому научиться и посмотреть на людей. Я знаю, как пахнет цех, как звучат опенспейс-офисы, как горит порох, как говорят на фене. Это был выстраданный путь с множеством тупиков и ошибок. Путь к фундаментальному образованию, прямиком на философский факультет.

Анит спрашивает: «Сколько можно учиться? Было бы ради чего». Мне есть что ответить, но я отмалчиваюсь, потому что человек меня просто не услышит.

Сейчас я развожу еду по выходным. Счёт на карте бывает такой, что лучше на него не смотреть. Рядом – девушка, которая варит мне кофе по утрам и не спрашивает, когда это закончится. По будням я исследую античных авторов и учу второй мёртвый язык за год – я никогда не учился так много.

Анит смотрит на меня уверенно – ни тени сомнения. В какой-то степени я ему завидую. Ему не больно и не страшно. Он просто живёт. Я тоже просто живу, но мне бывает и больно, и страшно. Разница в том, что я это выбрал.

Сначала я злился. Как можно не задавать себе вопросов? Как можно быть настолько уверенным в своём пути и в неправильности моего? Но теперь я не злюсь, а скорее растерян. Я не знаю точно, кто из нас прав. Может, он проживёт ровную, спокойную жизнь и будет счастлив. Может, и я через десять лет пойму, что понятная жизнь мне интересней. Я хоть и не знаю, что будет завтра, но почему-то именно это даёт мне силы вставать утром.

Мы слишком индивидуалисты, чтобы подавлять личность, как в Азии. Но слишком коллективисты, чтобы иметь уважение к авторскому праву. Притом мы слишком азиаты, чтобы иметь демократию, но, как и европейцы, врём себе, что это лучшая форма правления. Для самих европейцев мы слишком красные, для азиатов — слишком белые. Для американцев же мы вообще не white, а отдельная раса — russians.

Такова наша судьба. Мы — мост между Хуанхэ и Вислой, опоры которого когда-то обросли плющом восточной централизации, кладка — реконструирована немецкими мастерами, а арки — украшены футуристичными мозаиками. Этот мост сам себя перестраивает, каждый век добавляет новый слой — и вот он уже завод по переработке культур.

Завод выдерживает удары времени: не всегда удаётся успешно высадиться в Гостомеле, но он работает исправно. Он не слишком старый, чтобы разваливаться, но и не вчера открылся, чтобы бороться за место под солнцем. Завод в прайме, если он умеет обогащать чужой уран и перерабатывать его в чистую энергию.

Если бы в СССР все без исключения верили в силу коммунизма, то никакая перестройка не помешала бы советским гражданам осваивать целину на Марсе. А если бы еще раньше в Российской Империи каждый верил в Царя и Отечество, то на солнечной орбите, я уверен, сейчас бы плыл родстер Руссо-Балт. Главное — предоставить идею и научить думать в одну сторону.

Апологеты Христа это прекрасно понимали. У них была идея — дать людям понятия о свободе и равенстве. Для всех и каждого: эллину, иудею, рабу, аристократу. Каждого нужно убедить, что грядёт Страшный суд, чтобы все жили по заповедям. Так, империя станет единой, верующей в одного Бога, под властью единого Царя. Уверенность в собственной правоте каждого гражданина — необходимость для благополучия государства.

Даже сама этимология подсказывает, что находиться в уверенности (корень «вера»), быть убеждённым в своей правоте — это не знать истину, а совершать акт веры. Для этого не нужно использовать рацио. Важно лишь направить веру людей в одно русло. Это можно сделать вокруг абсолютно любой идеи, даже самой нелепой. Например, вокруг чемпионата мира по футболу. Или вокруг идеи о коррупции, как главной причины бед в государстве. Или вокруг идеи борьбы за независимость.

Редко происходит развитие, где каждый считает: «Не всё так однозначно». Развитие происходит там, где нет полутонов. Самые решительные люди сажают семена идей, которые произрастают из веры окружающих в их правильность и поливаются категоричностью мышления.

Наверное, невозможно рассуждать о России, не бывая хотя бы иногда в электропоездах. Магнитные поля проводов помогают поезду пронизывать воздух подмосковной глубинки. За пару остановок крохотные деревушки с домами из бревен сменяются индустриальными видами башен теплоэлектростанций и многоэтажными муравейниками.

При приближении к Москве начинаются длинные заборы вдоль путей. Каждые сто метров на них крупно написан линк наркшопа в тг, реклама которого чередуется с граффити, как из начала 2000-х. Где-то за этим забором, в Переделкино, блестят купола церквушек, а совсем рядом находится дача Толстого.

Вечером я поеду домой и под уставший голос машиниста буду рассматривать огни Найт-сити. Баянист покажет листочек с qr-кодом для донатов и сыграет «Выйду в поле с конем» для погруженных в мысли пассажиров. Если ехать не в час-пик, а ближе к ночи, то для кого-то этот поезд может стать единственным местом, где можно просто посидеть и расслабиться, раствориться в монотонном шуме колес.