Фигляр 🪐

#зарисовки
#соукоку

Ау, где Осаму Дазай - консультант КБР, помогающий бюро в личных целях, а Чуя Накахара - его сотрудник, огребающий за Осаму за его выходки.

Поначалу к погонам, а после – к нашивке с именем. «Дазай О». Еще пару секунд Чуя в тупую смотрел в ту же точку, всем своим нутром ощущая давление чужого взгляда. Краем глаза он видел, как открывается рот Дазая, видел, как он зол, а в какой-то момент даже почувствовал встряску. Это, тем не менее, не помогло ему лучше понимать, что сейчас происходит. Зато точно он понимал одно – отреагировать нужно в любом случае. И реакция себя долго ждать не заставила. Скопившуюся во рту слюну, смешанную с кровью, Чуя выплюнул прямо на чужую обувь. Едва ли Дазай ожидал именно этого, потому, судя по всему, вдруг притих. Об этом можно было судить по скривившемуся лицу. И если бы Накахара осознавал хоть что-то, он бы, пожалуй, позволил себе колкий комментарий.
Он, впрочем, позволить себе что-то никогда больше не сможет. Звон в ушах прекратился. Замыленная картинка превратилась в прежнюю темноту. Накахара Чуя отправился к своим товарищам, погибшим от сброшенной бомбы.

В абсолютной темноте страшно даже пошевелиться. Пугает не столько сама темнота, сколько неизвестность, скрывающаяся под ее объятиями. Где-то в ее глуби всем своим нутром Чуя ощущает ровное, практически неслышное дыхание. Сердце от этого то замирает, то бьется с бешеной скоростью, чувствуя опасность. Кажется, что его стук эхом разносится по комнате, с потрохами выдавая весь ужас, весь хаос тревожных мыслей. Тот, кто находится сейчас в этой звенящей, нарушенной только сердцебиением тишине, смотрит прямо на рыжую макушку, и Накахара это знает. Он ничего не видит, зато отлично чувствует. И, тем не менее, упорно не выдает самого себя, надеясь только на то, что хуже от этого не будет, вжимается в пол, будто желая провалиться сквозь него и очутиться в мягкой кровати, проснуться в холодном поту, осознавая, что сокрытая темнотой комната – это лишь страшный сон. Но проснуться не получается. Ужасающая реальность пронизывает каждую частичку тела.

— Как долго ты собираешься притворяться спящим?

Голос незнакомый. Но он возвращает во внешний мир, позволяя услышать хоть что-то кроме стука собственного сердца и клубка из самых разных мыслей. Под кожу пробирается холодок, тело начинает жутко болеть. Болит и голова от слишком твердой поверхности, на которой Накахара лежит. Он открывает рот в попытках что-то ответить, но голоса нет.  Вдруг накатила такая слабость, что по венам, казалось, вместо крови бежит свинец, наполняя собой полностью, не позволяя произнести ни звука.
Со своим положением приходится иногда мириться. Смирился и Чуя. Смирение, тем не менее, не равно принятию своей судьбы. Сомнения и страхи сковали его тело полностью. Оно теперь напоминало скорее напряженный бесформенный комок, чем что-то человеческое. И это ощущение только усилилось, когда чья-то теплая ладонь прикоснулась к щеке, несмотря на то, что жест, казалось бы, должен был быть успокаивающим.

— Ты больше похож на шута, чем на..., — голос неизвестного замирает, он, Чуя догадывается, присматривается к погонам, — майора.

В памяти всплывают обрывки событий, предшествующих потере сознания. И особенно яркое из них – это машины впереди, наполненные продовольствием, разлетающиеся в разные стороны по кускам прямо на глазах. Рядом тогда упала бомба. К горлу подступает ком от одного простого осознания – его роты, скорее всего, больше нет.
Череду воспоминаний прервал внезапный свет. Повязку с глаз, наконец, сорвали. Страх, появившийся перед неизвестностью темноты, вдруг развеялся, хотя увидеть что-нибудь перед собой Чуя все еще не мог. Слишком замылился взгляд после пережитых потрясений, после, вероятно, долгого отсутствия возможности видеть хоть что-то. И об этом Накахара жалел. Знать своего врага хотелось в лицо. Едва различимым пятном всплыли перед глазами только темные, довольно длинные волосы.

— Как насчет того, чтобы сменить должность на соответствующую?

Чуя не реагирует. Сфокусироваться на том, что сейчас ему пытаются втереть, получается не слишком хорошо, главная задача для него сейчас – увидеть хоть что-то кроме замыленных пятен. Запах, однако, подсказывает, что это мало чем поможет. Место, в котором Накахара находится, совсем ему не знакомо.
Проходит минута, и после нее Чуя выясняет, что долго ждать ответов его похититель не любит. По крайней мере, только такое объяснение он смог найти внезапному и очень болезненному удару по ребрам. Они, возможно, даже оказались сломаны, в конце концов, дыхание едва ли причиняет так много боли в обычном состоянии. Подгибая ноги, жмурясь от новой, еще более сильной волны боли, Чуя только глухо кряхтел. Время от времени на пол вылетали сгустки крови, но на это он внимания уже не обращал.
Накахара больше ни к чему не прислушивался. Прислушиваться, впрочем, было не к чему, в ушах только стоял звон, уничтожающий все остальные звуки. Тяжелых, размеренных шагов он не услышал. Зато отлично почувствовал боль со стороны затылка, почувствовал, как постепенно уходит из-под головы твёрдый пол. Только тогда он вновь открыл глаза, и самой глубокой их синью посмотрел в лицо неприятеля. Взгляд опустился ниже.

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠָ ֙ꕨ ⋆ 𝘣𝘢𝘥 𝘩𝘢𝘣𝘪𝘵𝘴 ─ 🥀

📚 𝅥𝄀 𝘵𝘢𝘨𝘴 - #sketchᅠ ⁞ ◠ ׅ

Бьющиеся об акрил ванной капли воды нервируют. Возможно, стоило бы починить кран сразу, но кто так делает? Находятся дела поважнее. Никто больше не разгребет завалы по работе, никто больше не уберется в квартире, никто больше не приготовит еды на несколько дней вперед, никто не постирает гору вещей, образовавшуюся в углу комнаты. Из нее, пожалуй, можно соорудить целую лежанку для огромной собаки.
Впрочем, сказать того, что Осаму что-то делает в своей квартире, на самом деле, нельзя. Изредка получается заставить себя взяться за работу, но и в такие моменты больше внимания к себе приковывает пустота, находящаяся где-то за пределами этого дома. А сроки поджимают.

Дышать в квартире становится все тяжелее. Это и неудивительно, окна не открывались уже давно. Несколько дней? Неделя? Месяц? Счет времени потерян уже давно, так что Дазай и не знает. Он даже не думает об этом. Как-то ему все не до того, слишком много мыслей сплетаются воедино. Нить их давно уже потеряна, какие-то, словно заевшая пластинка, прокручиваются раз за разом, содержа в себе лишь несколько слов, связь между которыми затерялась где-то в огромном клубке. И места в нем для мыслей об окнах нет.

По руке что-то ползет. Органы чувств у Осаму притупились уже давно. Запахов для него почти не существует, еда, если он вдруг вспоминает о необходимости впихнуть в себя что-нибудь, всегда безвкусная, подводит даже осязание. Лишь глаза работают исправно. Тем не менее, этот кто-то, щекотливо пробираясь вдоль по руке наверх, умудрился добраться практически до самой души. Дазай искоса поглядывает на руку, и... никого там не видит. Озорника-таракана там, судя по всему, не было изначально. Что же это тогда?
Дазай гадать не хочет. Он только отворачивается к стене, но глаз своих не смыкает, хотя веки, ему так кажется, весят сотню тонн. Где-то в голове, будто в фоновом режиме, постоянно мелькают мысли о том, что все это было бы легче закончить. А тошнота, подступающая к горлу от одной только мысли о том, что нужно подняться и сделать что-то, говорит об обратном. Она много что говорит. И Осаму почему-то ей верит. Верит и откладывает свою смерть на потом.

Чем приходится жертвовать ради счастья?