В абсолютной темноте страшно даже пошевелиться. Пугает не столько сама темнота, сколько неизвестность, скрывающаяся под ее объятиями. Где-то в ее глуби всем своим нутром Чуя ощущает ровное, практически неслышное дыхание. Сердце от этого то замирает, то бьется с бешеной скоростью, чувствуя опасность. Кажется, что его стук эхом разносится по комнате, с потрохами выдавая весь ужас, весь хаос тревожных мыслей. Тот, кто находится сейчас в этой звенящей, нарушенной только сердцебиением тишине, смотрит прямо на рыжую макушку, и Накахара это знает. Он ничего не видит, зато отлично чувствует. И, тем не менее, упорно не выдает самого себя, надеясь только на то, что хуже от этого не будет, вжимается в пол, будто желая провалиться сквозь него и очутиться в мягкой кровати, проснуться в холодном поту, осознавая, что сокрытая темнотой комната – это лишь страшный сон. Но проснуться не получается. Ужасающая реальность пронизывает каждую частичку тела.

— Как долго ты собираешься притворяться спящим?

Голос незнакомый. Но он возвращает во внешний мир, позволяя услышать хоть что-то кроме стука собственного сердца и клубка из самых разных мыслей. Под кожу пробирается холодок, тело начинает жутко болеть. Болит и голова от слишком твердой поверхности, на которой Накахара лежит. Он открывает рот в попытках что-то ответить, но голоса нет.  Вдруг накатила такая слабость, что по венам, казалось, вместо крови бежит свинец, наполняя собой полностью, не позволяя произнести ни звука.
Со своим положением приходится иногда мириться. Смирился и Чуя. Смирение, тем не менее, не равно принятию своей судьбы. Сомнения и страхи сковали его тело полностью. Оно теперь напоминало скорее напряженный бесформенный комок, чем что-то человеческое. И это ощущение только усилилось, когда чья-то теплая ладонь прикоснулась к щеке, несмотря на то, что жест, казалось бы, должен был быть успокаивающим.

— Ты больше похож на шута, чем на..., — голос неизвестного замирает, он, Чуя догадывается, присматривается к погонам, — майора.

В памяти всплывают обрывки событий, предшествующих потере сознания. И особенно яркое из них – это машины впереди, наполненные продовольствием, разлетающиеся в разные стороны по кускам прямо на глазах. Рядом тогда упала бомба. К горлу подступает ком от одного простого осознания – его роты, скорее всего, больше нет.
Череду воспоминаний прервал внезапный свет. Повязку с глаз, наконец, сорвали. Страх, появившийся перед неизвестностью темноты, вдруг развеялся, хотя увидеть что-нибудь перед собой Чуя все еще не мог. Слишком замылился взгляд после пережитых потрясений, после, вероятно, долгого отсутствия возможности видеть хоть что-то. И об этом Накахара жалел. Знать своего врага хотелось в лицо. Едва различимым пятном всплыли перед глазами только темные, довольно длинные волосы.

— Как насчет того, чтобы сменить должность на соответствующую?

Чуя не реагирует. Сфокусироваться на том, что сейчас ему пытаются втереть, получается не слишком хорошо, главная задача для него сейчас – увидеть хоть что-то кроме замыленных пятен. Запах, однако, подсказывает, что это мало чем поможет. Место, в котором Накахара находится, совсем ему не знакомо.
Проходит минута, и после нее Чуя выясняет, что долго ждать ответов его похититель не любит. По крайней мере, только такое объяснение он смог найти внезапному и очень болезненному удару по ребрам. Они, возможно, даже оказались сломаны, в конце концов, дыхание едва ли причиняет так много боли в обычном состоянии. Подгибая ноги, жмурясь от новой, еще более сильной волны боли, Чуя только глухо кряхтел. Время от времени на пол вылетали сгустки крови, но на это он внимания уже не обращал.
Накахара больше ни к чему не прислушивался. Прислушиваться, впрочем, было не к чему, в ушах только стоял звон, уничтожающий все остальные звуки. Тяжелых, размеренных шагов он не услышал. Зато отлично почувствовал боль со стороны затылка, почувствовал, как постепенно уходит из-под головы твёрдый пол. Только тогда он вновь открыл глаза, и самой глубокой их синью посмотрел в лицо неприятеля. Взгляд опустился ниже.